Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Вместо предисловия 8 страница



Оставление университета. Воинская повинность в Царском Селе. Литературный Петербург и Мэри. «Освобождение»

 

Существует мнение о жизни человека, что она должна быть вечно движущейся, изменяющейся и волнующейся, не могущей быть прочно устроенной и установленной. Мнение это верно по отношению к меняющимся формам материи в природе и в человеческом существовании. Но основные законы и условия разумной жизни человека вечны и неизменны, и потому бесконечно важно знать их, и смолоду, раз навсегда.

В чём они?

В том, чтобы родиться и воспитываться в дружной и крепкой семье, все члены которой помогают и служат друг другу.

В том, чтобы быть членами сильного и мирного государства и повиноваться его законам; чтобы выучиться определённому ремеслу или труду и практиковать их; чтобы по возможности не оставлять своей страны, а жить там, где родился; чтобы жениться вовремя и иметь здоровых детей; чтобы быть умеренным, но не крайним; чтобы иметь добрых и умных друзей и не иметь врагов; чтобы познать свои три сущности и быть сильным <ими>, то есть телом, рассудком и душой.

Никто в моей молодости не научил меня этим простым, нужным всем правдам, а напротив, всё, что окружало меня, противоречило им.

Но главное моё несчастье было в том, что я доверял отцу, считая его умным человеком, не могущим ошибаться, между тем как, чем больше я приближался к его взглядам, тем меньше находил для себя прочных жизненных устоев.

Я смутно чувствовал, что то, что он давал, было чем-то искусственным, что учение его было вне жизни, но он до такой степени овладел всей моей душевной жизнью, что я не мог смотреть на мир иначе, как через его взгляды.

Прежде всего я был его сыном и последователем, а потом только студентом и самостоятельным молодым человеком.

Я имел теперь свое собственное состояние и мог распорядиться им; мог, как братья, сделаться помещиком, жениться и оторваться от семьи.

Но разве честно было сделать это, когда я решил отказаться от воинской повинности и присяги, после чего меня, вероятно, сошлют в Сибирь или поместят в дисциплинарный батальон? Как мог я изменить моим взглядам, в которых была «высшая» истина? Я хотел уверить себя в этом, хотя чувствовал, что мне это не удавалось.

Проведя раннюю осень в Ясной, в конце сентября я вернулся в Москву продолжать моё филологическое образование (6). Но после зимы в Самарской губернии жизнь захватила меня с такой силой, что я решил бросить университет и так или иначе покончить с воинской повинностью, призрак которой не давал мне покоя.

 

[ 6. Так было осенью 1891 года. Осенью 1892 года Л.Л. Толстой приехал в Москву с твердым решением выйти из университета, как в свое время сделал это его отец. См. об этом ниже ].

 

Когда я объявил родителям об этом решении, мать огорчилась (7), но отец не сказал ничего (8). В сущности, ничего не интересовало его, кроме его личной жизни, даже судьба собственных детей.

 

[ 7. Л.Л. Толстой ошибся: его решение поступить на военную службу было принято под несомненным влиянием матери. 4 октября 1892 года С.А. Толстая писала сестре, Т.А. Кузминской в Петербург: «<…> Кстати о Леве. Он только что написал тебе письмо, которое прилагаю и которое прочла. Прошу вас, милые друзья, Саша и Таня, сделайте нам с Лёвой это одолжение, похлопочите, чтоб его приняли в конную артиллерию, узнайте, в какой форме надо подать прошение, кому, куда, нужно ли для этого ехать или можно письменно из Москвы? Ваша помощь и участие мне особенно дороги, потому что уговорить Лёву мне было страшно трудно, опять всё моё сердце перевернулось, и слез и боли душевной мне много стоило. Надо скрутить его решение как можно скорее, а то опять кто-нибудь собьёт. Пожалуйста, похлопочите его определить». -- ОР ГМТ. Архив Т.А. Кузминской, п. 27, № 3442. Л.1-2. Автограф.

Саша - Александр Михайлович Кузминский (1843-1917) служил в Петербурге по судебному ведомству, постепенно продвигаясь по служебной лестнице.
Во время пребывания в Ясной Поляне осенью 1892 года военного юриста, помощника прокурора в Вильне Александра Владимировича Жиркевича (1857-1927) С.А. Толстая также вела разговор о воинской повинности сына Льва. -- Cм.: Жиркевич А.В. Встречи с Толстым: Дневники, письма. Тула: Изд. дом “Ясная Поляна”, 2009. С. 202-203, 235-238, 561.

8. Официальное прошение о выходе из университета Л.Л. Толстой подал 12 октября 1892 года, о чем он в тот же день сообщил С.А. Толстой в Ясную Поляну. -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13924. Л. 1. Автограф ].

 

Для отбывания воинской повинности я избрал Царское Село, где стоял «Л<ейб>-Гв<ардии> 4-й Стрелковый Императорской фамилии батальон», в котором когда-то служил мой дядя, граф Сергей Николаевич Толстой (9), и другие старинные приятели отца.

 

[ 9. С.Н. Толстой в 1849 году закончил курс математического отделения философского факультета Казанского университета. Весной 1855 года он поступил в стрелковый полк Императорской фамилии, где прослужил полтора года и осенью 1856 года вышел в отставку в чине штабс-капитана. -- См.: Толстой С.Л. Очерки былого. 4-е изд., испр. и доп. Тула, 1975. С. 271. См. также: Тульский биографический словарь: В 2-х томах. Тула: Пересвет, 1996. Т. 2. С. 244-245 ].

 

Я выбрал гвардию, чтобы познакомиться ближе с петербургской средой, окружавшей Двор и правительство, и поступал вольноопределяющимся, чтобы служба моя была возможно легче и короче. Теперь только я вижу, до какой степени всё это было нелепо и в корне нечестно. Делаться солдатом добровольно и вместе с тем собираться отказываться от присяги и, благодаря материальным средствам, облегчать себе эту службу наполовину.

Терзаемый всеми этими противоречиями, я всё же подал прошение о принятии меня вольноопределяющимся Л<ейб>-Гв<ардии> в 4-й Стр<елковый> Императорской фамилии батальон и приехал в Царское Село (10), где поселился на квартире лейб-гусара, корнета Эрдели, женатого на моей кузине, Маше Кузминской (11).

 

[ 10. 25 октября 1892 года он выехал из Москвы в Петербург. На следующий день С.А. Толстая писала Т.А. Кузминской: «Мне очень было грустно расставаться вчера с Лёвой, но сегодня я успокоилась и думаю, что ему будет хорошо в Царском.
Командир стрелкового батальона Евреинов -- приятель Саши Берса. <…>только бы Лёва не замкнулся, а общался с людьми, это всегда самое приятное в жизни». -- ОР ГМТ. Архив Т.А. Кузминской, п. 27, № 3443. Л. 1 об. Автограф.
Встреча Л.Л. Толстого с полковником Сергеем Николаевичем Евреиновым состоялась 2 ноября 1892 года. В тот же день Л.Л. Толстой писал в Москву матери: «Я уже в Царском два дня. <…> Был сегодня у Евреинова, командира батальона, и передал бумаги. Они очень любезны со мной». -- Там же. Архив С.А. Толстой, № 13929. Л. 1. Автограф.


Саша -- Александр Андреевич Берс (1845-1918), старший брат С.А. Толстой.

11. Иван Егорович Эрдели (1870-1937) после свадьбы, состоявшейся 25 августа 1891 года в Ясной Поляне, уехал с женой, М.А. Кузминской (см. о ней в Главе 7), в Царское Село, где по окончании Николаевского кавалерийского училища проходила его офицерская служба в Лейб-гвардии Гусарском полке Его Величества. -- См.: Толстая С.А. Дневники: В 2-х томах. М.: Худож. лит., 1978. Т. 1. С. 203, 209; Сафонова О.Ю. Род Берсов в России. М.: Энциклопедия сёл и деревень, 1999. С. 81 ].

 

Меня поместили в тесной и тёмной ванной комнате, худшем помещении из всех тех, в которых я когда-либо жил. Я сшил себе форму, купил стрелковую шапочку с крестом и четырьмя рожками и сделался стрелком (12).

 

[ 12. 16 ноября 1892 года Л.Л. Толстой писал матери: «Сегодня первый день моей службы. Было очень тяжело нравственно. Хотя я и ожидал неприятного, но это гораздо хуже того, что я воображал. Со мной продолжают быть очень деликатны и предупредительны, так что с этой стороны ничего не могло быть лучше. Но самое дело это, то, что заставляли меня проделывать сегодня, -- повёртывание на одном месте, как волчок, отдавание чести и как становиться во фронт, и как отвечать начальству, -- всё это отвратительно и противно, и глупо, и так и ёжится совесть. Даже утешение, что я смиряюсь, что это унижение хорошо для меня, сегодня мне показались только обманом и пустяками. Какое же тут смирение, когда всё время лжёшь нахально и постыдно поступаешь против совести. Ну, да будем ждать, что будет дальше. Пока вынес сегодняшнюю порцию, перенесу и остальное, а главное, привыкну, хоть эта привычка есть ни что иное, как развращение.

Всё-таки мне многое помогает проделывать всё это, а главное, то, что я буду же когда-нибудь свободен от этих обязательных насильных поступков и положений. Конечно, я надеюсь внутренно, а не внешне быть когда-нибудь свободным от необходимости их принятия. Но тяжело, по-настоящему тяжело и трудно орать «громким и бодрым» голосом: «Здравья желаем Вашему Высокоблагородию» и, укротив свой дух и сделавши безучастное тупое выражение лица, поворачиваться «в полуоборот на ле-е-во́» -- и в то же время в глубине души таить чувство бесконечной скорби о<бо> всём этом зле и мраке людском. Мне дали денщика. Завтра я перехожу во флигель здешнего дома в свою квартирку. Вот и всё. Вообще же я в бодром настроении, несмотря на вышесказанное, и надеюсь, что у Вас всё хорошо тоже». -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13931. Л. 1-2 об. Автограф ].

 

В ту осень уже в ноябре завернули лютые морозы выше 20 градусов по Реомюру (13), и я, как несчастный, в моей лёгкой шинели мёрз, как никогда прежде.

 

[ 13. Температурная шкала, предложенная французским естествоиспытателем Рене Антуаном Реомюром (Reaumur; 1683-1757), делилась на 80 градусов и позднее была заменена более точной 100-градусной шкалой шведского астронома и физика Андерса Цельсия (Celsius; 1701-1744).

20 градусов по Реомюру соответствует 25 градусам по Цельсию ].

 

Каждое утро я ходил в казармы на ученье, а по вечерам уезжал в Петербург.

Начальство моей роты состояло из командира – полковника Озерова (14) и двух поручиков – Давыдова и Арбузова.

 

[ 14. Имя полковника Льва Александровича Озерова впервые появилось в письме Л.Л. Толстого матери от 2 ноября 1892 года в связи с его возможным освобождением от службы: «Сегодня узнал, что, м<ожет> б<ыть>, меня через два месяца отпустят, как Ивана Цингера в Туле. Были такие случаи, когда вольноопред<еляющиеся> не подходят духом к воен<ной> службе. Тогда находят, что они не годятся, и <их> отпускают. Впрочем, боюсь этому радоваться заранее. Всё покажут обстоятельства. Готовлюсь же на целый год испытания. Вы об этом ни с кем не разговаривайте пока. Но это было бы великое счастие. Главное, сам же ротный командир мой будущий -- Озеров, хороший, говорят, человек и влиятельный в батальоне, через Льва Иславина, котор<ый> служил в батальоне, сделал мне это предложение. Завтра я увижу Озерова сам. -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13929. Л. 1-2 об. Автограф.

Иван Васильевич Цингер -- старший сын профессора математики Московского университета Василия Яковлевича Цингера (1836-1907), с семьей которого дети Толстых дружили. -- См.: Толстая С.А. Письма к Л.Н. Толстому: 1862-1910 /Ред. и примеч. А.И. Толстой и П.С. Попова. М.; Л.: Academia, 1936. С. 469-470, 610. С детства болезненный мальчик (он умер раньше отца от сахарного диабета) был наиболее близким по духу Л.Н. Толстому. Он проникся идеей равенства помещиков с крестьянами и, «не кончивши курса технологического института, поселился в имении и начал “чудить”, как говорили о нем в деревне». -- См.: Новиков М. Из пережитого. М.: Энциклопедия сел и деревень, 2004. С. 142.
Лев Владимирович Иславин (1866-1934) -- племянник С.А. Толстой ].

 

Давыдов, человек воспитанный, трезвый и тихий, обращался с солдатами гуманно и с уважением; Арбузов, напротив, был вечно пьян и бил солдат по щекам.

Кроме упражнений с винтовкой, я прошел до декабря солдатскую нелепую «словесность» и ждал с нетерпением, когда же, наконец, нас призовут к присяге, чтобы окончательно разрубить гордиев узел, который затянул мою жизнь.

Нервы мои были натянуты до крайних пределов. Здоровье в непривычных тяжелых условиях ещё больше расшаталось, и я желал только одного – скорее кончить со всем этим (15).

 

[ 15. 15 декабря 1892 года Л.Л. Толстой весьма лаконично отозвался о текущих делах: «Я каждый день хожу на службу. Теперь <прибыли> новобранцы, и интересно, но горько видеть, как учат их. <…>

Не знаю верно, когда меня отпустят и когда уеду отсюда. Но, во всяком случае, кажется, скоро». -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13936. Л. 1-2. Автограф ].

 

В то время я напечатал в «Северном Вестнике», где редакторшей была Любовь Яковлевна Гуревич (16), ещё несколько моих рассказов (17), что занимало меня и давало возможность бывать в литературных петербургских кругах. Центральной их фигурой той эпохи был Лесков со своей седой бородкой и умными светлыми глазами (18).

 

[ 16. Л.Я. Гуревич (1866-1940) -- писательница, переводчица, художественный и театральный критик. Впервые она приехала в Ясную Поляну 27 августа 1892 года. -- ПСС. Т. 52. С. 289.

 

17. Отвечая на вопросы библиографа, историка литературы Семёна Афанасьевича Венгерова (1855-1920), Л.Л. Толстой летом 1901 года особо отметил тот факт, что в журнале «Северный вестник» его произведения печатались под его настоящим именем. -- ИРЛИ, ф. 377, собр. 1, № 2743. Л. 1 об. Однако произошло это уже после возвращения Л.Л. Толстого из Петербурга домой. -- См.: Толстой Л.Л. Синяя тетрадь //Северный вестник. СПб, 1893, № 12. С. 101-149; Толстой Л.Л. Совершеннолетие //Там же, 1894, № 2. С. 123-135; Толстой Л.Л. В Татьянин день //Там же, 1894, № 7. С. 1-24.

18. Л.Л. Толстой познакомился и подружился с Николаем Семеновичем Лесковым (1831-1895) в конце 80-х годов. -- См.: Сын и отец: По страницам дневниковых записей и мемуаров Л.Л. Толстого /Подготовка текстов, публикация и коммент. В.Н. Абросимовой и С.Р. Зориной //Лица: Биогр. альманах. М.; СПб.: Феникс-Atheneum, 1994. Т. 4. С. 175-176. См. также: Письма Л.Л. Толстого к Лескову /Предисловие, публикация и комментарии В.Н. Абросимовой //Неизданный Лесков: В 2-х книгах. М.: Наследие, 2000 (Литературное наследство. Т. 101). Кн. 2. С. 409-415.

В первоначальном варианте книги имя Лескова появилось в связи с «Северным вестником» с таким дополнением: «Из них самым выдающимся был Лесков. Он смотрел на меня своими любопытными добрыми и большими глазами и говорил об отце, хотя и с большим восхищением, как о писателе, но с оттенком недоверия, почти насмешки, как о философе». -- ОР ГМТ. Архив Л.Л. Толстого. Кп-23789, № [1]. Л. 71. Черновой автограф ].

В Петербурге бывал я также у Кузминских и Урусовых (19). Княгиня Урусова, жена Леонида Дмитриевича, друга отца и бывшего тульского вице-губернатора, жила со своими тремя дочерьми на неуютной квартире, в которой стоял лютый холод. Старшая дочь Мэри нравилась мне не только тем, что была первоклассной пианисткой, но и своей одухотворенностью (20).

 

[ 19. Близкий друг Л.Н. Толстого, Леонид Дмитриевич Урусов (1837-1885) с 1876 года до конца жизни служил в должности Тульского вице-губернатора. Его брак с Марией Сергеевной Урусовой (урожд. Мальцевой; 1844-1904) оказался неудачным. Жена большую часть времени жила в Париже. Она вернулась в Россию и поселилась в Петербурге только после смерти супруга. -- См.: Толстая С.А. Письма к ЛС. 158; Толстой С.Л. Очерки былого. -- С. 67.

В начале мая 1891 года М.С. Урусова с дочерьми приезжала в Ясную Поляну. -- См.: Толстая С.А. Дневники. -- Т. 1. С. 183-184.

Л.Л. Толстой с неприязнью вспоминал М.С. Урусову: «А сама старая княгиня Урусова мать показывала мне скабрезные гравюры, при чем упиралась рукой о мои колени». -- ОР ГМТ. Архив Л.Л. Толстого. Кп-23789, № [1]. Л. 71. Черновой автограф.

20. 5 февраля 1895 года С.А. Толстая записала в дневнике: «Сегодня в “Новом времени” поразительное известие о смерти Мэри Урусовой. Ей всего было 25 лет, было в ней что-то особенное, артистическое, музыкальное и нежное. Теперь душа её с отцом; она не ужилась с грубостью матери. Бедная девочка!» -- Толстая С.А. Дневники. -- Т. 1. С. 235. На самом деле Мария Леонидовна Урусова (1867-1895) была двумя годами старше.

Л.Л. Толстого с нежностью вспоминал Мэри: «Петербург того времени показался мне холодным и неприятным. К тому же я буквально мерз в моей солдатской легкой шинели. Только два светлых лица остались у меня в памяти от того Петербурга и я вижу их сейчас, как живых, перед собой, -- Лесков и Мэри. Почему они, а не другие? Потому, что в них жила определенно выраженная глубокая духовность, светившаяся в их глазах и обликах». -- ОР ГМТ. Архив Л.Л. Толстого. Кп-23789, № [1]. Л. 71. Черновой автограф ].

 

Бедная Мэри страдала всячески и от петербургской русской среды, и от климата, так как до этого всегда жила за границей.

Я любил встречать внимательный взгляд ее больших светло-голубых глаз с черными ресницами и читать в них глубокую душевную драму, любил греть ее ледяные породистые руки и слушать ее прекрасную страстную игру.

В мрачную северную зиму, гуляя однажды по парку Царского Села, я увидел Царя Александра III (21). Он ехал в коляске и держался прямо, внимательно смотря вокруг себя. Впечатление было короткое, но как от сильного человека.

 

[ 21. Александр III, император России с 1881 года. См. о нём в Главе 10 ].

 

Вспоминаю, что мой отец интересовался этим царём.

Кто-то из Петербурга рассказал ему как-то, что Александр III однажды в манеже, где Императрица (22) верхом брала препятствия, громко и при всех крикнул ей вдогонку:

– Дура.

Отец не мог переварить такой невоспитанной грубости от русского императора.

В другой раз я встретил в парке Императрицу Марию Федоровну, проехавшую мимо меня в санях с другой дамой. Я не узнал ее и не встал перед ней во фронт.

Тогда городской полицмейстер Царского, ехавший за Царицей, крикнул мне сердито: «Как вам не стыдно, разве вы не видите, что это Государыня Императрица?» На другой день мой командир вызвал меня к себе на квартиру и сделал мне строгий выговор (23).

 

[ 22. Императрица Мария Фёдоровна Романова (урожд. Мария-София-Фредерика-Дагмара; 1847-1928), дочь датского короля Христиана IX (Christian; 1818-1906).

23. В письме сестре М.Л. Толстой в Москву из Царского Села Л.Л. Толстой в конце ноября -- начале декабря 1892 года рассказал о том, как проходит его служба: «Вчера в Петербурге видел кн<ягиню> Урусову с 3-мя дочерьми. Они приехали на зиму, и я буду их видать. Бываю я кое-где в Пет<ербурге>, нарочно не отказываясь от случаев, и вижу много любопытного. <...> Хочу всё начать, но никак не осмелюсь. Это про свою службу и отношение к ней. К счастью, кажется, мне не придётся проделывать одну из самых больших неприятностей -- это присягу. Её дают летом, а мне, по всей вероят<ности>, служить ещё только месяц. Но я думаю, что в том настроении, какое у меня в последнее время, я бы не мог всё-таки сделать это. Оказывается, это обставляется с такой торжественностью и гипнотизацией и с такой скверной и греховной гипнотизацией -- солдаты с обнаженными штыками окружают тебя и ведут, и тут же офицеры молодые присягают, и т.д., что трудно было бы все это вынести.

Сегодня со мной случилась маленькая история.

В парке я гулял, и меня обогнала Государыня на паре с другой какой-то дамой, вероятно, Мар<ией> Пав<ловной>, и я не отдал чести -- прозевал, да и не знал, что это Государыня. Сзади ехал градоначальник, должно быть, здешний. Я отдаю ему честь, а он кричит мне: «Ах! да разве не видите, что это Императрица? Как Вам не стыдно!..». Он пролетел за передней парой так быстро, что разговор на этом наш прекратился. Это бы ещё ничего. Но до этого минут за пять со мной случилась другая почти подобная история. Когда я вышел из парка к воротам, откуда должны были выезжать все те, которых ждали сегодня, я не заметил тут одного офицера, кот<орый> стоял у ворот. Он подозвал меня.

-- Стрелок, твой билет! -- грубо закричал.

Я отвечаю, что у меня такого нет.

-- Ты ходишь тут, один раз не отдал чести мне, видишь, офицер стоит, а теперь проходишь и смеёшься мне в лицо.

Дело в том, что я, дойдя до конца дороги, повернулся, чтобы идти назад в парк. Тут меня заметили и воротили, указав дорогу другую, по кот<орой> не рассчитывали, что поедет Государыня, и я пошёл. Но офицер, кот<орого> я не заметил, -- остальные были полицейские -- опять воротил меня. Вот тут-то он и потребовал билет, которых нам и иметь-то не нужно. Смеяться же я, долж<но> быть, действительно улыбался, когда сторож воротил меня и указал другую дорогу. Ну, я отвечаю, что я вольноопредел<яющийся>, что у меня билета нет и не нужно.

-- Какой роты?

-- Третьей…

-- Фамилия?

-- Граф Толстой.

Офицер мой берет под козырек и, махнув рукой, поворачивается от меня. Я пошёл, и тут-то нагнала меня Государыня. Не знаю, что за это мне будет, во всяком случае, любопытно, правда? И лучше всего то, что меня чуть не задавили, с дороги сшибли, и мне же должно быть “стыдно”.

<…> Скверно я описал всё, да не хотел совсем писать об этой глупости. Ну, да всё равно». -- ИРЛИ, ф. 303, № 103. Л. 1-3 об. Автограф. Курсив Л.Л. Толстого. Документ датируется по содержанию.

Л.Л. Толстой приступил к службе 16 октября 1892 года. В конце ноября 1892 года Л.Н. Толстой переехал с дочерьми в Москву. Об этом 29 ноября 1892 года М.Л. Толстая написала фельдшерице Елене Михайловне Персидской (род. в 1865 году), работавшей с Толстыми на голоде. -- ОР ГМТ. Архив М.Л. Оболенской, п. 2. Л. 16. Автограф. См. также: Толстая С.А. Дневники. Т. 1. С. 219.

Этот эпизод, как и пребывание Николая Глебова в Царском Селе, воссоздан в романе Л.Л. Толстого «Поиски и примирение». -- См.: Ежемесячные сочинения. СПб., 1902, № 9.

 

“на паре” -- запряжка в две лошади.

“с другой какой-то дамой” -- вероятно, речь ид`т о великой княгине Марии Павловне Романовой (урожд. Марии-Александрине-Элизабете-Элеоноре, герцогине Мекленбург-Шверинской; 1854-1923), супруге великого князя Владимира Александровича Романова (1847-1909) ].

 

Через неделю он ещё раз потребовал меня к себе, объявив, что придумал способ отделаться от меня совершенно. Перед Рождеством медицинский совет военных докторов осмотрит меня и, вероятно, признает, вследствие слабого моего здоровья, негодным для продолжения военной службы.

Таким образом, я даже не буду приведён к общей присяге, которая была теперь назначена на 1 января.

И не успел я хорошенько уяснить, следовало ли радоваться этому новому событию в моей жизни или огорчаться, как действительно, за неделю до Рождества военные доктора выстукали и осмотрели меня и дали синюю бумажку, навсегда освобождавшую меня от военной службы.

– И поезжайте себе домой к празднику, – добродушно сказал мне мой начальник, – и дай вам Бог всякого счастья (24).

 

[ 24. 23 декабря 1892 года С.А. Толстая из Москвы поделилась своей радостью с Т.А. Кузминской: «Ужасно всех нас обрадовало известие, что Лёву отпустили совсем. Надеюсь, что болезни у него всё-таки нет никакой. Бог послал ему счастье за то, что мать пожалел и ничем не огорчил, пошел в солдаты с камнем на своем сердце, но снял его с моего. Всё это я говорю совершенно искренно и прошу тебя ему передать вместе с моими нежными к нему чувствами». -- ОР ГМТ. Архив Т.А. Кузминской, п. 27, № 3447. Л. 1-1 об. Автограф ].

 

Когда я вернулся в Москву (25), отец, как всегда, встретил меня равнодушно, а сам я чувствовал себя приниженным и виноватым. Моя свобода, вместо того чтобы радовать меня, как будто ещё придавила меня морально.

 

[ 25. В книге «Моя жизнь», над которой С.А. Толстая работала в 1909-1910 годах, возвращению сына в Москву под Новый, 1893 год, посвящен такой фрагмент: «И вот в то время, как в зале горела ёлка и дети веселились, получали свои подарки, кто-то позвонил, послышались шаги на лестнице, дверь отворилась, и вошел Лёва. Это был не человек, а привидение. Как только я на него взглянула, так и замерла на месте. Всё веселье погасло сразу. Он был худ ужасно. Когда он улыбался, зубы были как-то особенно видны, щеки ввалились, и делалось жутко. Я не могла скрыть своего горестного волнения, когда здоровалась с ним, и он это заметил.

-- Да, я что-то не совсем здоров, -- говорил он. -- Но теперь меня отпустили, всё хорошо, я поправляюсь, -- говорил он.

Но он долго, долго не поправлялся». -- Там же. Архив С.А. Толстой, № 37695. С. 313. Машинопись ].

 

Отцовское ученье, не дав мне познать основных вечных законов и условий разумной жизни человеческой, неизменных и незыблемых, – потому что он не познал их сам, – сделало меня несчастным и больным физически и духовно.

Эта болезнь продолжалась несколько лет и кончилась моей женитьбой.

Она выражалась не только в общей слабости и упадке жизненной энергии, но и в острых головных болях темени, в болях на месте солнечного сплетения и в бездеятельности всех органов.

 

 

Глава 13

Моя долгая болезнь и отношение к ней родителей. Доктора. Санаторий Ограновича. Смерть Ванечки. Дедушка Ге, Верочка Северцова и Веселитская

 

Под влиянием ученья отца мне серьёзно казалось в те годы, что вот-вот, очень скоро случится что-то необыкновенное на земле, и мир, благодаря этому учению, преобразуется.

Но ничего не случалось, кроме того, что солнце ежедневно всходило и заходило, что зиму сменяла грязная и шумная московская весна, за которой наступало жаркое лето. Было ещё и то, что здоровье моё надламывалось всё больше, и я терял всякую охоту жить (26).

 

[ 26. Летом 1893 года Л.Л. Толстой уехал на хутор А.А. Бибикова в Самарскую губернию лечиться кумысом. С.А. Толстая позднее писала: «Кумыс ему не помог, и в июле Лева вернулся в Ясную Поляну, не прибавив ни одного фунта веса и на вид всё такой же худой, бледный и больной». -- Там же, № 37696. С. 29. Машинопись ].

 

Дневник моей матери с 1893 по 1895 год полон заметок о моей болезни, источник которой она угадывала лучше других.

Она записывает: «Я верю в дурных и добрых духов. Дурные овладели человеком, которого я люблю, хотя он этого не замечает. Влияние его пагубно. Его сын и дочери идут к своей гибели, как все те, кои входят с ним в сношение. День и ночь я молюсь за детей…» (27).

 

[ 27. Не вполне точная цитата из дневниковой записи С.А. Толстой от 5 ноября 1893 года. Ср.: Толстая С.А. Дневники. Т. 1. С. 221-222 ].

 

Через год она записывает следующую сцену после того, как знаменитый доктор Захарьин (28) нашёл меня в плохом состоянии: «Бедный Лёва, как он страдает последнее время от недоброжелательного отношения к нему отца. Вид больного сына нарушил душевный покой Льва Николаевича и мешает ему жить сибаритом. Это тоже раздражает его. Не могу вспомнить без боли черных болезненных глаз Лёвы и того выражения печали и упрека, с которым он смотрел на отца, осуждавшего его за его болезнь и не желавшего в неё верить. Л[ев] Н[иколаеви]ч никогда не болел так, но чуть ему нездоровится, как он уже делается капризным и нетерпеливым» (29).

 

[ 28. 26 июля 1893 года ослабевший Л.Л. Толстой в сопровождении старшей сестры Т.Л. Толстой поехал в Москву и на следующий день был принят известным терапевтом, профессором Московского университета Григорием Антоновичем Захарьиным (1829-1896), лечившим семью Толстых. -- ПСС. Т. 66. С. 370.
Ещё раз Л.Л. Толстой был у Г.А. Захарьина 20 октября 1893 года, когда и было решено везти его за границу. В тот же день Т.Л. Толстая отправила Л.Н. Толстому в Ясную Поляну подробный отчет о посещении врача: «Милый папа́,
Сейчас приехали с Лёвой от Захарьина и я спешу сообщить тебе то, что он нам сказал. Я говорила с ним наедине после совещания с Лёвой и Флёровым и спросила, что мне написать тебе о нём. Он говорил опять то же самое: никакой органической болезни нет; есть испорченность желудка и пищеварения и расстройство нерв<ов> очень сильное. Я спросила: как он думает, чем это может кончиться?
З<ахарьин>. По всей вероятности, полным выздоровлением, если не привьется какая-ниб<удь> новая болезнь.

Я. Умереть от той болезни, кот<орая> сейчас у него, нельзя?
З<ахарьин>. Нельзя. Если вы знаете физику, то я приведу вам пример из неё. Ваш брат в теперешнем положении, как конус на верхушке. Если бы он стоял на основании, его было бы труднее повалить, а в том положении, в кот<ором> он, т.е. стоя на вершине, всякий толчок может его опрокинуть.
Я. Если эта болезнь не пройдёт, то чего можно ожидать?
З<ахарьин>. Всё большего ослабления и к этой слабости присоединения ещё новой болезни.

Я. Не может это перейти в психическое расстройство? Я вас об этом спрашиваю не потому, чтобы я видела признаки этого, а потому, что я видала такие примеры вследствие малокровия и нервности. (Я вспомнила Ефремова).

З<ахарьин>. Нет. Принимая в соображение наследственность и зная ваших родителей, я думаю, это невероятно. Совет его следующий: уехать в теплый климат для того, чтобы возможно было пользоваться воздухом. Выбрать Ниццу или Канн<ы>. Потом клистиры с тан<н>ином, внутрь бром и ляпис. Со временем, когда желудок поправится, -- лечение водой. Лев теперь не хочет со мной ехать, а хочет пригласить с собой молодого доктора Горбачёва, который был у него в Самаре на эпидемии. Я не знаю, хорошо ли это будет. Мне отчасти жаль, что он не берет меня, -- я думаю, что я в хозяйственном отношении была бы ему полезнее. Я боюсь, что ему наговорили слишком о том, что мне оч<ень> не хочется с ним ехать. А мне оч<ень> не хотелось больше всего потому, что я боялась, что я буду видеть, что он себе вредит, и буду к нему из-за этого приставать и надоем и выйдут у нас ссоры, а ему из поездки никакой пользы. Настроение его мне кажется гораздо лучше, чем было. Он с мама́ очень терпелив, и мне кажется, что даже эта маленькая перемена, что он переехал из Ясной в свой флигель, которым он оч<ень> доволен, его уже подбодрила. <...> Я очень, кажется, как никогда, -- соскучилась по тебе, и поехала бы сейчас в Ясную, как и хотела, если бы не Лёва. Он думает недели через полторы-две уехать, и я уже это время пробуду с ним<...>. -- ОР ГМТ. Архив Л.Н. Толстого. Б.Л., п. 111/2. Л. 1-2 об. Автограф.