Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ДРОВОСЕКА





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Джессика Дэй Джордж

СОЛНЦЕ И ЛУНА, ЛЕД И СНЕГ

Моим родителям:

Вы подарили мне жизнь, любовь и билет на самолет в Норвегию. Спасибо вам!

 


Часть 1

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ДРОВОСЕКА

 


Глава 1

В стародавние времена на самом краю земли, в стране льда и снега, настала тяжелая пора. Казалось, зима никогда не кончится. Земля нуждалась в роздыхе, но летние месяцы оставались холодными и сырыми, а зимние становились с каждым разом суровее и вьюжистей. Поговаривали, будто холод длится уже сотню лет, и боялись, как бы он не задержался еще на столько же. Непростая это была зима, и никто не знал, какая ведьма или тролль заставили ветер завывать так свирепо.

Солнце не показывалось на небосклоне, и день не наступал. Долгими ночами жителям той страны ничего не оставалось, кроме как жаться у очага и мечтать о тепле. Потому рождалось много детей, но еды становилось все меньше, и все большее отчаяние завладевало людьми.

Казалось, не найти более унылого места, чем дом дровосека Ярла Оскарсона. Добряк Ярл преданно любил свою семью. Но Ярла и его жену Фриду судьба благословила — или обременила, это как посмотреть — девятью детьми. Пятеро мальчишек помогали родителям, однако четыре девочки весьма раздражали Фриду. «От девчонок никакого толку, — ворчала она, сидя у огня. — Они пустоголовые и однажды обойдутся бедствующей семье в кругленькую сумму приданого». И никто не смел указать ей, что четыре девочки делают всю работу по дому — готовят, стирают и чинят одежду, позволяя Фриде бездельничать.

Фрида так разочаровалась, разрешившись в девятый раз очередной никчемной девчонкой, что сунула орущую малышку в руки старшей из дочерей, Йорунн, и отказалась дать новорожденной имя. Поскольку наречение имени дочерям — дело матери, а мать не стала выполнять эту обязанность, девятое дитя Ярла Оскарсона осталось безымянным. Малышку называли просто «пика», что на норвежском языке означает «девочка».

Безымянность последней дочери беспокоила Ярла. Ребенка без имени нельзя крестить, а у троллей есть обыкновение похищать некрещеных младенцев. Несмотря на бедность, Ярл любил своих детей и поэтому выставлял подношения в надежде умилостивить народ троллей. Головки сыра, подслащенное медом молоко, миндальное печенье и прочие деликатесы, которые семья едва могла себе позволить. Фрида считала такое поведение расточительством, поскольку не верила в троллей, но Ярл проводил б ольшую часть своих дней в лесной чаще и видал всякое. Когда еда исчезала, он принимал это за доказательство существования подобных созданий. А Фрида лишь фыркала: мол, соседские собаки жиреют, пока они сами помирают с голоду.

Когда пике сравнялось девять, с моря вернулся первенец, Ханс Петер, высокий синеглазый красавец. Вернее, красавцем его можно было назвать до отъезда. Пять лет, проведенные на борту торгового корабля «Морской дракон», согнули его спину, серебра в волосах стало больше, чем золота, а в синих глазах затаился призрачный отблеск. По его словам, он странствовал далеко и видел вещи настолько чудесные, что словами не передать, и слишком ужасные, чтобы вообще о них рассказывать. В походе на север, туда, где солнце и луна задевают друг друга, проходя по небу, он получил ранение и вернулся домой насовсем.

Фрида ужасно злилась. Она так радовалась, когда отослала старшего сына в большой мир: одним ртом меньше да вдобавок обещание присылать домой жалованье. Но теперь Ханс Петер целыми днями сидел дома, вырезая странные знаки на поленьях, прежде чем бросить их в огонь. Рану Ханса Петера, видимо, исцелили до возвращения домой, а может


как сказал остальным Ярл, ранено было вовсе не тело. Как бы то ни было, сейчас от увечья не осталось и следа, только печаль, день и ночь гложущая молодого человека.

Но пика боготворила старшего брата. Она по-прежнему считала его самым красивым мужчиной в округе, хотя все прочие единогласно передали это звание следующему из братьев, Торсту (все дети дровосека уродились красивыми). Но Торсту нравилось дергать младшую сестренку за косички и дразнить ее, а Ханс Петер всегда был добр к ней. В странствиях он немного выучил язык жителей Англии и называл младшую из сестер

«ласси». Это тоже означало всего лишь «девочка», но звучало красивее, чем «пика».

— Вот, ласси, — говаривал он, поднимая деревяшку, над которой трудился, и показывая ей странные угловатые знаки. — Это «медведь». А вот это, — он указывал на следующий знак, — «кит».

Затем он бросал полено в огонь. А ласси серьезно кивала и пристраивалась поближе, чтобы послушать одну из его редких историй о жизни людей в море.

Йорунн, старшая из сестер, обучавшая младших детей грамоте, поднимала ласси на смех, когда та утверждала, будто вырезаемые Хансом Петером знаки тоже вроде языка.

— Это не язык англиков, уж точно, — возражала Йорунн, бросая очередное изрезанное полено в огонь и рисуя кусочком угля алфавит на выскобленном столе. — Ведь наш священник говорит, что во всех христианских странах одни и те же буквы. А священник ходил в школу в Христиании.

Ее слова имели серьезный вес: Христиания была столицей, а священник — единственный на мили вокруг, кто там побывал.

Но Ханс Петер продолжал показывать младшей сестренке резные знаки, а она не уставала разглядывать их большими серьезными глазами. Из всех детей ей одной достались темно-карие глаза, хотя волосы отливали скорее медью, нежели золотом, что было не редкостью в их роду. Прежде чем поседеть, Ярл мог похвастаться тем же цветом волос, и четверо из его девяти детей унаследовали это качество.

Когда ласси минуло одиннадцать, Йорунн вышла за сына соседа-хуторянина. Жених и сам был беден и не ждал большого приданого. Молодые переехали в лишнюю комнату в доме свекра. В тот же год Ханс Петер продал лудильщику с юга несколько резных поделок попроще. Благодаря этому семья получила муку и соль, а то не продержаться бы им следующую зиму. Изготовление деревянных мисок и ложек не особенно радовало старшего Ярлсона, но ласси хлопала в ладоши от удовольствия при виде узоров из рыбок и птиц, вырезанных им по краям мисок.

Фрида малость притихла, да и Ярлу стало чуть полегче. А ласси росла. Ханс Петер резал по дереву. И зима продолжалась без малейшей надежды на весну.


Глава 2

На севере говорят: третий сын — счастливчик. Это он отправляется в дальние страны и видит, как происходят чудеса. Третий сын короля Олафа Ястребиный Нос ускакал в битву верхом на северном ветре и вернулся с победой, нагруженный золотом и женатый на заморской принцессе. В сказках третьего сына называют «ясеневым пареньком» или, по- норвежски, Аскеладденом. И ума, и удачи ему равно не занимать.

В надежде вдохновить собственного третьего сына на покорение подобных высот Фрида назвала мальчика Аскеладденом. Жена дровосека мечтала однажды переехать во дворец, выстроенный ее собственным «ясеневым пареньком» на золото, найденное в дупле старого дуба. Затем сыночек вызволит из беды заколдованную принцессу и поселит ее у себя во дворце вместе со своей обожаемой маменькой.

Однако Аскеладден Ярлсон совсем не походил на героя сказок и легенд, и это понимали все, кроме его матери. Он предпочитал пить крепкое горное пиво и всячески увиливать от работы, стараясь жить за счет собственной изворотливости. А еще он предпочитал сочных крестьянских дочек ледяным принцессам, — так говорил он юной ласси, подмигивая и пихая ее локтем в бок.

В тот вечер Ханс Петер пересел на скамью и уступил ласси местечко поближе к очагу. Обычно он сидел там ради яркого света, да и бросать стружку в огонь так сподручнее, а вот тепло ему не требовалось. Казалось, холод не пронизывал его до костей, как остальных членов семьи. Ханс Петер утверждал, будто побывал в месте, где холоднее, чем в аду, и с тех пор разучился мерзнуть.

— Вот, ласси, — сказал старший брат, показывая кусок дерева. — Это что? К двенадцати годам сестренка уже узнавала многие странные символы.

— «Олень», — бойко ответила девочка. — Только маме не показывай: она очень рассердится.

Ханс Петер подмигнул ей, причем куда дружелюбнее, чем Аскель:

— Не волнуйся. Не успеешь ты наморщить свой хорошенький носик, как эта деревяшка превратится в ложку с обвитой цветами ручкой.

Тут дверь их маленькой хижины распахнулась, и внутрь влетел пятнадцатилетний Эйнар. Второпях он оставил дверь открытой настежь, впустив в дом ветер и снег. Юноша застыл посреди общей комнаты, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться.

Остальные члены семьи, кто был дома, уставились на него. Лишь через несколько мгновений шестнадцатилетняя Катла метнулась закрыть дверь. Едва заперев тяжелую створку на засов, она повернулась к Эйнару.

— В… в… в де… деревне, — выдохнул он. — Йенс Педерсон говорит, он его видел.

— Кого видел? — спросил Аскель из угла, где начищал свои изношенные сапоги.

— Упаси меня святые угодники от полоумных детей, — пробормотала себе под нос Фрида и плотнее закуталась в потрепанную шаль.

Она снова принялась за вязание, не обращая внимания на Эйнара.

— Бе… бе… бе… — заикался Эйнар.

— Бе-бе-бе, — передразнил его Аскель и вернулся к надраиванию сапог.

— Белого оленя, — выпалил наконец Эйнар, и вся семья застыла в изумлении.

Сказок про белого оленя ходило столько же, сколько историй про везучих третьих


сыновей. Все знали: если поймать белого оленя, можно попросить один подарок. А какие чудесные дары приносил белый олень! Сказочное приданое для дочек бедных рыбаков, мешки золота, новые дома, горшки, всегда полные до краев вкуснейшей едой, семимильные сапоги, золотые корабли… и еще множество замечательных вещей.

Все повскакали на ноги, разинув рты. Все, кроме Ханса Петера. Старший Ярлсон только покачал головой и вернулся к резьбе. Аскеладден пересек комнату двумя большими шагами и, схватив Эйнара за плечи, тряхнул младшего брата:

— Ты уверен? Видели белого оленя?

Эйнар кивнул, снова лишившись дара речи.

— Где?

— К… к востоку, за выгоном Карла Хенриксона. У трех водопадов.

Аскель выпустил брата и схватил недочищенные сапоги. Сунув в них ноги, он натянул одну из висевших у двери залатанных парок.[1]Затем снял со стены лыжи с палками.

— Не жди меня к ночи, мама, — весело бросил он и вышел в снежную замять.

Другие дети, до тех пор не промолвившие ни слова, вдруг разом засуетились, собираясь следом за ним. Все, кроме Ханса Петера и ласси. Фрида ничего не говорила, пока средние дети делили между собой теплую одежду и лыжи и по одному выходили на холод. Когда за последним закрылась дверь, она недовольно повернулась к оставшимся, старшему и младшей.

— Ваши братья и сестры решительно настроены добыть семье состояние, но вы, я вижу, не таковы, — рявкнула она, протопала к очагу и взяла ложку, которой Катла мешала суп.

— Малышка слишком юна, чтобы гоняться по бурелому за лунными бликами, — ответил Ханс Петер. — Да и негоже безымянному ребенку бродить по лесам.

— А у тебя какая отговорка, у здорового-то мужика? Сидишь целыми днями у огня, как старуха, грея свои ленивые кости!

— Ласси слишком мала, а я слишком стар, — мягко ответил Ханс Петер. — Я отправился в погоню за лунным светом на борту «Морского дракона» и до сих пор об этом жалею.

Маленькая ласси переводила взгляд с ворчливой матери на брата с печальными глазами и не знала, как поступить. Ей-то, наверное, можно остаться. Как сказал Ханс Петер, она слишком маленькая, чтобы торчать на холоде, да и ночь близко. Но как же здорово было бы поймать белого оленя и попросить его сделать Ханса Петера снова счастливым!

— Я тоже иду, — заявила она и поднялась со своего места у огня.

Ее немного пробирала дрожь от страха: вдруг какой-нибудь тролль встретится? Но тогда, решила ласси, она просто назовется Аннифрид, именем своей сестрицы.

— Что? — поразился Ханс Петер. Он бросил кусок дерева, который резал, и взял сестру за руки. — Маленькая моя ласси, это не дело.

— Все со мной будет в порядке, — возразила девочка, изображая уверенность, какой вовсе не чувствовала.

— Парок не осталось, — заметил Ханс Петер.

— Возьму одеяло, — ответила ласси, подумав.

Она твердо решила поймать этого оленя ради Ханса Петера, и ничто не могло ее остановить.

— Ты замерзнешь до смерти! — взвизгнула мать. — Если хотела надеть парку, нужно было шевелиться. Иди помешивай суп, мне надо чулки штопать.


— Нет. — Ласси вскинула голову. — Я найду белого оленя.

— Тогда надень мою парку.

Ханс Петер поднялся наверх, и ласси услышала, как он роется в своем морском сундуке. Он редко его открывал, и петли недовольно скрипели. Ханс Петер спустился по лесенке и подал сестренке парку и сапоги:

— В этом не замерзнешь. И не потеряешься.

— Ой, я не могу! — Она схватилась за щеки, пораженная красотой протянутой ей одежды.

Сапоги и парка были отделаны тончайшим белейшим мехом, какой ей только приходилось видеть. Верхний слой из мягкого войлока, белого, как первый снег, был покрыт орнаментом из кроваво-красных и лазурно-голубых лент. Угловатые линии вышивки напоминали узоры, которые вырезал Ханс Петер, но ни один из знаков не показался ласси знакомым.

— Можешь и наденешь, — возразил старший брат, протягивая ей одежду. — Сапоги тебе велики, разумеется, но если влезешь в них, не снимая своих, то вполне сойдет. Привяжешь снегоступы и сможешь ходить как медведь. А парка укроет тебя от носа до кормы, что нелишне в такой холод.

— Эти вещи слишком хороши для нее, — проворчала мать, блестящими глазами обшаривая швы и оценивая качество работы. — Мы могли бы выручить за них у следующего торговца кругленькую сумму, это точно. — Она скрестила руки на груди. — Почему ты раньше не говорил, что у тебя есть такие вещи на продажу? А тут семья в нужде бьется!

— Я не отдам их ни за любовь, ни за деньги, — отозвался Ханс Петер.

В глазах у него появился тот же мертвый свет, какой был, когда он только-только вернулся домой, — свет, который лишь теперь начал тускнеть.

— Но… — начала Фрида.

— Я не отдам их ни за любовь, ни за деньги, — повторил ее первенец. — Я заработал их кровью и расстанусь с ними, только когда смерть заберет меня, не раньше. Сегодня ласси наденет их, а потом они отправятся обратно в сундук!

Не желая препираться с братом, пребывавшим в таком странном, яростном настроении, ласси влезла в предложенную одежду. Парка с лихвой закрывала колени, доходя до края голенищ. С ее собственными истертыми башмаками внутри сапоги сели как раз, но длинные рукава парки пришлось подвернуть.

— Мне никогда еще не было так тепло, — удивленно произнесла девочка.

Она и не знала, каково это — чувствовать всем телом, как тебя окутывает тепло.

Обычно его ощущаешь только щеками и руками, сидя близко к огню.

Брат поднял ей капюшон, заправил внутрь волосы и завязал тесемки, чтобы капюшон не свалился.

— Если будет на то Божья воля, однажды тебе станет так тепло навсегда, — сказал он ей сиплым от чувств голосом.

Затем придержал рукава, пока она натягивала варежки, и ласси отправилась на поиски белого оленя.


Глава 3

Довольно быстро ласси напала на след остальных охотников. Они так истоптали и загрязнили снег, что с трудом можно было понять, за кем они гонятся: какие-либо отпечатки копыт белого оленя давно исчезли. Лай собак, крики и ругань людей доносились до девочки даже сквозь толстый, подбитый мехом капюшон парки Ханса Петера. Ласси закатила глаза, поражаясь такой глупости. Любое животное, заслышав подобный гвалт, умчится стрелой, а белый олень — создание сверхъестественное, волшебный зверь с человеческим разумом. Он уже давно был таков.

Следопыты направились вверх по склону горы, и теперь девочка могла видеть, как они пробираются между густо растущими соснами. Поэтому она пошла вокруг подножия, по берегу ручейка, что вился между деревьями. Берега его обледенели, но посередине, где сильное течение, вода по-прежнему бежала свободно.

Ласси так наслаждалась ощущением тепла и с таким удовольствием шла вдоль берега, что не сразу поняла, кто перед ней, когда обогнула валун и наткнулась на белого оленя. За валуном прятались небольшие, но густые заросли. И в этих-то кустах и запуталось легендарное создание.

Он был такой же белый, как снег вокруг, и даже белее. Такой же белый, как парка на ласси, и даже белее. Такой же белый и даже белее, чем все белое, что ей доводилось видеть. Его громадные темные ветвистые рога блестели, как полированное дерево, а черные как смоль глаза закатились.

— Ох, бедняжка! — Ласси подбежала взглянуть, не сумеет ли помочь. — Попался.

Судя по следам на снегу, олень спускался по склону и соскользнул с небольшого обрыва прямо в колючие кусты. Когда девочка подошла, зверь всхрапнул и попытался забодать ее своими запутанными рогами, но ласси лишь поцокала языком.

— Я помогу тебе выбраться, только стой спокойно, — произнесла она примирительно. Всякая мысль удерживать это создание, пока оно не исполнит ее желание, улетучилась.

У ласси было нежное сердце, и она не выносила, когда страдали животные. Колючки сильно расцарапали оленя, и его прекрасную белую шкуру пятнали темно-красные капли. Дыхание его повисало в воздухе облачками, а копыта выбивали искры из камней под взрыхленным снегом.

— Ш-ш-ш, — успокоила его девочка. — Я тебя освобожу.

Она осторожно подобралась к зверю и ухватилась за длинный колючий побег, несколько раз обмотавшийся вокруг левой ветви оленьих рогов. Оленю не повезло: стебли кустарника еще не промерзли насквозь и просто отломать их не получалось.

Стоило ей высвободить первый побег, как он спружинил обратно, уколов ей тыльную сторону кисти даже сквозь толстую шерстяную варежку. Оленя он ударил сбоку по голове, отчего животное взревело и забилось.

— Прекрати! — велела ласси. — Ты только хуже делаешь!

Сообразив, что по-другому никак, она расстегнула парку и сняла с пояса ножик. От залетевшего внутрь порыва холодного ветра ребра мгновенно застыли, да так, что ласси испугалась, не треснут ли они при глубоком вдохе.

Увидев нож краем закатившегося глаза, белый олень затопал и затрубил, но не смог сдвинуться с места. Теперь он так надежно застрял в колючках, что сам бы ни за что не


выпутался.

— Тихо, — сказала ласси. — Это для колючек, а не для тебя.

Пилить ветки оказалось трудным делом, да и варежкам на пользу не пошло. Девочка сняла их, но пальцы слишком быстро онемели и отказались служить. Пришлось снова надеть варежки и дуть в них, пока пальцы вновь не обрели чувствительность. И все это время ласси негромко напевала колыбельную, которую пела ей Йорунн, когда она была маленькой. Пение успокаивало оленя. Он затих под ее руками, и выпутывать рога стало гораздо легче. Девочка старалась отсекать как можно меньше побегов, видя в каждой веточке горсть ягод, которую она не соберет в грядущие месяцы. Но свобода бедного животного была важнее.

Когда последний побег распрямился, олень поднял голову и тряхнул великолепными рогами. Ласси громко ахнула от восторга. Белый олень аккуратно выступил из круга помятых колючек и повернулся к ней.

— Спасибо тебе, — произнес он.

У девочки отвисла челюсть. Она так увлеклась освобождением бедняги, что позабыла, что это не простой олень, а волшебное создание… способное исполнять желания.

— На здоровье, — внезапно оробев, проговорила Ласси.

Поймать не поймала, но, может быть, если вежливо попросить… Она робко протянула руку. Что, если схватить его за рога, пока он стоит совсем близко? Но она не могла заставить себя так поступить.

— Я сделаю тебе подарок.

Голос у оленя был гортанный, но музыкальный, и у ласси даже сердце заболело при его звуке, словно она слышала прекрасную музыку, которую никогда больше не услышит.

— Ой, пожалуйста, это было бы чудесно. — Она уже хотела захлопать в ладоши, но вовремя вспомнила про нож и торопливо сунула его в карман парки.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы мой брат Ханс Петер выздоровел, — прошептала девочка, задыхаясь от надежды.

— Он болен?

— Он уходил в море, а вернулся… не таким. Погасшим. Печальным. Седым.

Трудно было описать перемену, произошедшую с братом: вроде ничего особенного, просто общее ощущение неправильности его нынешнего по сравнению с ним же прежним.

— Хм, загадка, — протянул белый олень, топая и переступая ногами в сумерках.

Девочка тоже зашевелилась. Теперь, когда голову оленя не пригибали к земле цепкие лозы, громадный зверь оказался гораздо выше ее, а его рога раскинулись шире, чем ее вытянутые в стороны руки.

— Что это? — резко спросил олень и указал бархатным носом на рукав парки Ханса Петера.

Ласси опустила глаза. Вставала луна, и в ее молочном свете вышивка на парке выделялась, словно засохшие капли крови на шелковой шкуре оленя. Ласси, нахмурившись, разглядывала узор. Некоторые символы выглядели полузнакомыми, и она осмелилась высказать догадку про те, что шли вокруг манжета:

— Путешествие? Лед и снег?

— Это письмена троллей, — протрубил олень и шарахнулся от избавительницы. — Тебя прокляли тролли!

— Нет-нет, не меня! — запротестовала девочка. — Это парка моего брата и его сапоги.


Он привез их из морских странствий. Пожалуйста, помоги ему! — Она умоляюще протянула к оленю руки.

— Я ничего не могу поделать, — ответил сказочный зверь, дрожа и разбрасывая капли крови на снег. — Если знаки на этом одеянии верны, то причинивший ему зло мне неподвластен.

Ласси заплакала. Ханс Петер проклят? Тогда никто и никак ему не поможет, и он всю жизнь проведет у очага, под горьким взглядом матери, одержимый этим злом. Она рухнула на колени.

— Тише, тише, малышка. — Олень ласково потерся о ее плечо мягкими губами. — Разве ты ничего не хочешь для себя? Красивый наряд? Приданое? Человеческие девочки обычно просят меня о таких вещах. А хочешь красивого поклонника?

Ласси слабо хихикнула и смахнула слезы с глаз:

— Вряд ли мне понадобится приданое, и вряд ли какой-либо поклонник станет долго за мной ухаживать. Я нежеланная четвертая дочь. У меня даже имени нет.

— Тогда я дам тебе имя, — решил белый олень. — Существо, столь щедрое духом, должно иметь собственное имя, а не то тролли могут украсть и использовать этот прекрасный дух как топливо для своего темного колдовства.

Олень приблизил бархатный нос к уху девочки и нарек ее именем на языке великих зверей лесов и гор, морей и равнин и жарких пустынь, каковой есть истинный язык творения.

Юная ласси обрела имя. Оно легло ей в сердце тайным сокровищем. Девочка подняла на белого оленя сияющие глаза:

— Спасибо, спасибо тебе, тысячу раз спасибо.

Выше по склону горы послышались крики и треск, поднятые пробивающими себе дорогу сквозь подлесок людьми и собаками.

— Убегай скорее, — сказала она белому оленю.

Громадный зверь склонил голову, на миг прижался черным носом ко лбу девочки, а затем развернулся и умчался в ночь. Ласси стояла на коленях возле ручейка, пока следопыты не нашли ее.

— Пика, что ты здесь делаешь? — Аскеладден схватил младшую сестру за руку и рывком поставил на ноги. — Видела, куда побежал олень?

Она захлопала на него глазами, быстро соображая. Остальные столпились вокруг, высоко держа факелы. Некоторые даже копья прихватили. Видно, думали, что лучше ранить, а то и убить оленя, нежели дать ему уйти.

— О чем ты говоришь? — Ласси с невинным видом огляделась. — Аскель, ты зачем сюда пришел? — Она указала на следы на снегу, уходящие прочь от места, где они стояли. — Я думала, ты ищешь белого оленя.

— Мы и ищем, глупая девчонка! — заорал Аскель. — Ты его видела?

— Это был не белый олень, а бурый. Он запутался в колючках, и я его вызволила. — Она вывернулась из хватки брата. — Я подумала, вдруг это один из наших, но он оказался диким и убежал.

— Бурый олень? — Аскель сник, на его красном лице явственно проступило разочарование. — Я видел его с вершины холма! Могу поклясться, он был белый.

— У него снег набился в шерсть, — сказала девочка.

— Ну, Аскель, загонял ты нас изрядно, а все попусту! — негодующе воскликнул один из


охотников.

Остальные тоже заворчали, и некоторые из них направились в разные стороны, высматривая признаки добычи.

— А-а! — Аскель в раздражении провел руками по лицу. — Нам никогда ничего не найти в такой темноте, даже при луне, — пожаловался он, фыркнул и повернулся к сестре:

— Шла бы ты лучше домой, пика. Здесь тебе небезопасно, и ты это знаешь.

И тут его взгляд остановился на ее одежде. Аскель прищурился и втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Где ты взяла эту парку?

Его собственное одеяние представляло собой пеструю мешанину старых кусков меха и сукна, где заплаток было больше, чем целой ткани.

— Это Ханса Петера, — ответила ласси, отступая перед его жадным взглядом. — Он одолжил ее мне, но только на сегодня.

— Так вот что он прятал в том старом сундуке, — задумчиво произнес третий брат, и лицо его сделалось жестким. — Интересно, что еще он привез из своих странствий?

— Тебе — ничего, — огрызнулась девочка.

Но Аскеладден ее не слушал. Он глядел на ту сторону ручья, расчетливо прищурившись.

— Я иду домой.

Брат не ответил. Ласси не стала повторять, а просто повернулась и двинулась вдоль ручья и вниз по склону к родной хижине.

— Ну? — Мать стояла у огня с сердитым видом.

— Я нашла бурого оленя, — сказала девочка, снимая красивую парку и протягивая ее Хансу Петеру.

— От бурого оленя нам проку не много, — фыркнула мать. — У нас в хлеву полно бурых оленей, или ты не знала? — Она вернулась к котлу с супом.

Ханс Петер забрал у ласси парку и опустился на колени, чтобы помочь ей стянуть сапоги. Девочка похлопала его по плечу и, когда он поднял глаза, показала головой в сторону лестницы.

Ханс Петер понимающе кивнул.

— Помоги мне отнести вещи наверх, ладно? — сказал он сестре, чтобы слышала мать.

Ласси взяла правый сапог, Ханс Петер — левый, и оба полезли наверх. Ханс Петер н стал при сестре открывать свой морской сундук, а уселся на него и жестом велел ей поставить сапог в изножье его койки. Ласси почтительно поместила сапог рядом с его товарищем, а затем уселась на краешек койки. Так они с братом могли слышать друг друга, даже если говорили негромко.

— Аскель видел меня в этих вещах, — сообщила ласси пристыженно, словно выдала секрет. — Ему стало любопытно, что еще ты привез из странствий.

— Когда я только вернулся, он следил за мной, — покачал головой Ханс Петер. — Ладно, похоже, мне предстоит очередной раунд приставаний. — Он взглянул в ее пораженное личико и улыбнулся. — Не волнуйся, девочка моя. Аскель настойчив, но я упрям. Он не узнает ничего, чего я ему не позволю. — Он резко потер руки, словно смывая тему. — Так. Полагаю, ты не видела и следа белого оленя?

Ласси хотела соврать ему так же, как и Аскелю с матерью, но ее выдали глаза. Она не могла лгать Хансу Петеру. Он всегда был добр к ней и позволил надеть свою особенную парку и сапоги.


— Ты его видела, — выдохнул Ханс Петер. Лицо его прояснилось. — И как? Он был великолепен?

— Ага, — согласилась ласси, чуть подпрыгнув на койке при воспоминании.

— Как близко тебе удалось подобраться к нему?

— Очень близко. — Она приглушенно хихикнула. — Очень. Ханс Петер уставился на сестру в восхищении:

— Ты поймала белого оленя?

— Колючки поймали его за меня, — прошептала она, наклоняясь еще ближе. — Мне стало его ужасно жалко, и я вызволила беднягу, не заботясь о том, белый он или бурый. А потом он…

Но тут она осеклась. Олень вручил ей дар, не тот, о каком она просила, но все равно бесценный.

— Он выполнил твое желание? — Ханс Петер ждал ее кивка. — Сдается мне, ты не стала просить новый дом или чтобы ужин никогда больше не подгорал, — добавил он, негромко хохотнув.

Девочка закрыла глаза, чувствуя себя дурой. Ну конечно, надо было попросить новый дом! Или котел, который никогда не пустеет. Или кошель золота.

— Он и правда предлагал мне богатое приданое, — промямлила она.

— Но ты не взяла, потому что слишком мудра для этого, — сказал брат, гладя ее по руке. — Слишком мудра, чтобы пожелать золотой дворец для этой кучки неблагодарных людей.

— Я должна была…

— Вовсе не должна, — заверил он ее. — Пожалуйста, скажи мне, что хотя бы раз в жизни ты попросила чего-то для себя.

— Так и было. — Она покраснела и опустила голову.

— Можно спросить что?

— Имя.

Повисла тишина. Долго-долго брат с сестрой неподвижно сидели рядышком. Затем Ханс Петер отпустил ее холодную ладошку и обнял сестренку за плечи, крепко прижав к своему теплому боку.

— Ах, моя маленькая ласси, — сказал он наконец. — Какое сокровище можно подарить тебе, — тебе, у которой даже имени собственного нет!

— Хочешь… хочешь услышать его? — запинаясь, спросила девочка.

Она не знала, как сообщить родителям, что у нее спустя все эти годы появилось имя. А вдруг они спросят, где она его взяла? Имя было красивое, но любой понял бы, что оно нездешнее.

— Нет, — тихо ответил Ханс Петер. — Береги его. Храни глубоко в сердце. В мире есть места, где не иметь имени — большая удача, спасение. — Взгляд его устремился далеко за пределы хижины.

Девочка слегка вздрогнула, заметив уныние на его лице.

— Но зачем человеку имя, если никто его не знает? — прошептала она.

— Однажды для твоего имени придет время и место, — сказал ей брат. — Но до тех пор, наверное, лучше тебе оставаться нашей пикой.

— Твоей ласси.

— Моей ласси, — согласился он, пригладив ей волосы.


Они услышали, как стукнула, распахнувшись, дверь хижины и в дом с рычанием ввалился Аскель. Ханс Петер закатил глаза, а его младшая сестренка рассмеялась. Они вместе спустились по лестнице навстречу брату.


Глава 4

Вскоре ласси заметила в себе кое-какую перемену. Кошек в семье не держали, а за оленями ходил ее брат Эйнар. У них было несколько кур, но куры не ахти какие собеседники, и если ласси и обратила внимание, что понимает их кудахтанье, это не задержалось у нее в голове.

Она не придавала новому свойству значения, пока однажды не пришли в гости Йорунн и ее муж, Нильс, и не привели с собой охотничьего пса-подростка. Большелапый и ласковый щенок обожал сидеть у огня рядом с Хансом Петером, занимавшимся резьбой по дереву. Когда кто-нибудь подходил, щенок принимался стучать хвостом по полу и глядел на человека почти с улыбкой.

На второй вечер визита Йорунн ласси пекла лефсе.[2]Снимая готовую лепешку с горячей сковороды, она услышала голос:

— На вид очень вкусно.

Решив, что это сказал Ханс Петер, она улыбнулась брату:

— Спасибо. Хочешь кусочек?

— Мм? — Ханс Петер оторвал взгляд от резьбы. — Что ты сказала?

— Я спросила, не хочешь ли ты кусочек лефсе.

— Да нет, — скривился он. — Я не люблю их без ничего.

— Тогда почему ты сказал, что на вид вкусно? — Она ловко перенесла румяный плоский кружок на блюдо.

Ханс Петер озадаченно взглянул на нее:

— Я не говорил.

Девочка огляделась. Рядом больше никого не было.

Послышался стук по полу, и ласси взглянула сверху вниз на щенка. Тот таращился на нее, виляя хвостом:

— Можно мне кусочек, если он не хочет? Ласси пристально посмотрела на щенка.

— Ты это слышал? — Она указала лопаткой для лефсе на собаку, но вопрос ее был адресован Хансу Петеру.

— Что слышал?

— Пес попросил кусочек лефсе.

— Он не просил.

— Просил, — возразил пес. Уши у него повисли. — Но ты не обязана мне его давать, если не хочешь.

— Ханс Петер, — сказала ласси, понизив голос, чтобы остальные не услышали, — этот пес со мной разговаривает.

— Понимаю. — Он отложил кусок дерева, на котором что-то вырезал, и аккуратно зачехлил нож. Потом поднялся, подошел к младшей сестренке и положил ей руку на плечо:

— У тебя голова не болит?

— Нет.

— Ты сегодня ела?

— Да. — Она раздраженно дернула плечом, стряхнув его ладонь. — Он со мной разговаривает. Я не больна, не спятила и не сплю. — Она снова указала лопаткой на собаку:


— Скажи что-нибудь еще!

— Можно мне кусочек, пока он не остыл?

— Вот! — Она торжествующе повернулась к Хансу Петеру. — Слышал?

— Нет. — Брат покачал головой, но лицо у него сделалось задумчивое. — Однако я слышал, что он издает звуки. Ворчит и скулит, как и положено собаке.

— Но я разобрала слова совершенно ясно.

Ласси в расстройстве швырнула лопатку. Затем, увидев, что мать смотрит в их сторону, быстро налила на сковородку еще теста и краешком лопатки разровняла очередной лефсе. Пока блин жарился, она снова переключила внимание на собаку.

— Ты знал, что мой брат не понимает тебя? — спросила она негромко.

— Никто не понимает, — тут же отозвался пес. — Я все время говорю, но ты первая, кто понял. — Он задрал заднюю лапу и почесал за ухом. — Сестра у тебя славная, но я весь день ее умоляю, а она никогда не дает мне ничего вкусного. — Его большие карие глаза сосредоточились на стопке лефсе, остывающих на столе. — Пожалуйста, всего один кусочек, а?

Ласси оторвала полоску от края блина, скатала ее и бросила молодому псу. Тот поймал угощение, клацнув зубами, и съел. Покончив с едой, он вздохнул и снова взглянул на девочку.

— На вкус твой лефсе так же хорош, как на вид, — сообщил он.

— Спасибо, — ответила ласси, все еще потрясенная.

— Ты по-прежнему говоришь с собакой? — Изумление на лице Ханса Петера уступило место любопытству.

— Да, и он отвечает, — сказала девочка.

— А раньше тебе доводилось слышать, как звери разговаривают?

— Нет, я… погоди-ка. — Она поджала губы. — Сегодня утром, могу поклясться, одна из кур сказала: «Опять она идет!» — когда я открыла курятник. Но Эйнар и Анни тоже были во дворе.

— Хм. — Ханс Петер присел на корточки рядом с собакой. — Можешь поговорить со мной, малыш?

Пес некоторое время изучал его, потом сказал:

— Могу попробовать. Ханс Петер поднял глаза:

— Это прозвучало как скулеж.

— Он сказал, что попробует, — перевела ласси.

— О чем это вы двое там шепчетесь? — Йорунн, веселая и розовощекая, подошла к огню. — Учите Нильсова пса фокусам?

Ее длиннопалые ладони гордо покоились на большом животе: Йорунн ждала ребенка. Ханс Петер и младшая сестренка переглянулись. Брат откашлялся:

— Мы пытаемся научить пса разговаривать, но, похоже, ничего не получается.

— Ах вот как! Нильс говорит, он не очень смышленый.

На это ласси ощетинилась. Пес показался ей весьма разумным.

— По-моему, он сметливый. Давайте попробуем фокус еще раз. — Она подмигнула псу и наставила на него палец. — Говори, малыш!

Пес сел и залаял.

— Хороший пес! — Ласси кинула ему кусочек лефсе. — А теперь ложись!


Он послушно лег на вытертый коврик. Еще кусочек лефсе.

— Перевернись!

Пес перекатился на спину.

— Ха! — Ласси бросила ему последний кусочек лефсе под одобрительные восклицания сестер, собравшихся вокруг посмотреть.

— Будь добра, перестань скармливать животному наш ужин, пика, — прошипела мать, положив конец веселью.

— Да, мама. — Девочка выпрямилась и вернулась к работе. Йорунн и Ханс Петер сочувственно посмотрели на нее.

— Нильс! — весело приветствовала Йорунн мужа, когда тот вернулся с остальными парнями из хлева. — Только посмотри, моя младшая сестренка научила пса нескольким фокусам.

Нильс засмеялся и подошел, и пес старательно исполнил новые ужимки. Пока мать не смотрела, Йорунн отломила кусочек желтого оленьего сыра от лежащего на столе клина и дала собаке.

— Вот бы ты и с оленями так ловко управлялась, — тоскливо произнес Эйнар, когда садились за стол. — С нашей старшей оленухой что-то не так.

— Что такое? — встрепенулся сидевший во главе стола Ярл. — Она дает меньше молока?

— Вообще не дает, — проворчал Эйнар. — Так и норовит меня укусить, когда я подхожу близко. Даже если удается ее стреножить и привязать, ничего не выходит.

— Вот досада, — отозвался Ярл, заворачивая кусочек соленой рыбы в лефсе и принимаясь задумчиво жевать. — Та беломордая оленуха всегда была у нас лучшей.

— Если она слишком стара, чтобы доиться, то ей пора в котел, — заявила Фрида. — Зарежьте ее завтра. Торст, у тебя это хорошо получается.

Ярл покачал головой, а Нильс, муж Йорунн, ловко перевел беседу на более приятные темы. Ласси не терпелось продолжить беседу с собакой, но молодого песика выгнали в хлев, пока люди ели. Ночью пса в дом не забрали, и девочка лежала без сна в большой кровати вместе с матерью и сестрами и гадала, спятила она или просто Бог нашел странный способ благословить дитя, во всем прочем оставленное без Его попечения.

На следующее утро ласси отправилась в хлев посмотреть, как дела у Эйнара. Она послушала кур, но совсем недолго. Да, они болтали, но не очень интересно, и они не замечали, когда она им отвечала. Девочку больше заботила оленуха. Как и отцу, ей не хотелось, чтобы беломордую зарезали. Олени никогда ее особенно не занимали, но именно эта оленуха была самой красивой в их маленьком стаде.

При мысли об олене ласси остановилась, едва войдя в хлев. Ведь она говорила с белым оленем. Неужели он сотворил с ней нечто такое, что теперь она может говорить с животными? Девочка вспомнила о его поцелуе, о прикосновении его мягкого носа к своему лбу, о тепле его дыхания. И в груди у нее родилась уверенность: это дар не Бога, а странных древних духов земли.

— Ты собираешься помогать или нет? — спросил Эйнар из дальнего угла хлева.

В одной руке он держал ведро, а в другой табуретку. Они служили ему щитом, позволявшим удерживать оленуху в углу. Та жалобно мычала, ее карие глаза закатывались.

— Больно, больно, больно, — стонала она.


— Эйнар, прекрати! — Ласси подскочила к брату и легонько стукнула его по плечу. — Ей больно.

— Она просто упертая, — проворчал Эйнар, размахивая табуреткой перед носом у оленя.

Издав звук наподобие кашля, обычно кроткое животное увернулось и действительно бросилось на Эйнара. Ласси шагнула вперед и поймала оленуху за истертый веревочный ошейник, когда та уже прыгнула. Тяжелое животное протащило ее несколько футов, прежде чем остановилось, и Эйнар нырнул в кучу опилок и сухого мха, используемых на подстилку для оленей.

— Тихо, тихо, ну же, тихо, — стала успокаивать ласси беломордую. — Не обращай внимания на глупого мальчишку и расскажи мне, что не так.

— Больно.

Оленуха, тяжело дыша, привалилась к девочке. Бедняжка дрожала, на густой бурой шкуре проступили влажные пятна пота.

— Где больно? — проворковала ласси.

— Вымя, — ответила оленуха и содрогнулась.

Эйнар стоял в нескольких шагах от них и, разинув рот, таращился на младшую сестру:

— Она вправду с тобой разговаривает?

— Да, — коротко отозвалась девочка и опустилась на колени возле оленя. — Пожалуйста, дай мне посмотреть. Обещаю не делать тебе больно.

Оленуха снова вздрогнула, но все же кивнула.

Ласси нагнулась ниже и посмотрела на раздутое вымя оленухи. Трудно было что-то разглядеть сквозь густую свалявшуюся шерсть. Наверное, поэтому Эйнар раньше и не заметил беды. На одном из сосков темнела отметина от укуса, и там началось воспаление.

— Ее укусила лиса, — сообщила девочка брату. — Посмотри сюда. Эйнар нагнулся посмотреть и негромко присвистнул.

— Ой, будь я… Я ведь даже не подозревал! — Он хлопнул оленуху по боку. — Прости, девочка. Я принесу тряпок и обмою.

— В прошлом году, когда Анни порезала руку, папа купил лекарство, — напомнила ему ласси, выпрямляясь и гладя оленуху куда ласковее. — Там в коричневом горшочке на буфете еще есть немного.

Эйнар кивнул и побежал за тряпками и снадобьем. Ласси осталась рядом с оленухой, поглаживая ее по носу.

— Прости, мы не знали, — мягко сказала она. — Я позабочусь, чтобы с этих пор никакие лисы тебя больше не трогали.

И она сдержала обещание. Да и как лисы могли не послушать ее, если она в ответ выслушивала их горести?

Вскоре по округе пошла молва, будто младшая дочка Ярла Оскарсона имеет подход к животным. Ей можно было доверить успокоить самую вредную лошадь или вразумить самого тупого барана, а лисы и волки обходили двор Ярла по большой дуге. Когда такие пересуды достигали ушей Фриды, та фыркала и отворачивалась. Но Ярл сиял от гордости за младшую дочь и про себя думал: какая жалость, что у жены так и не нашлось для нее имени, ведь девочка постепенно превращалась в весьма привлекательную молодую женщину.


Глава 5

В шестнадцатую зиму ласси в доме оставались только она, Ханс Петер и Эйнар. Остальные все переженились или, в случае Торста и Аскеля, отправились на заработки в Христианию. Несмотря на погоду, то было счастливое время. Они по-прежнему мерзли, и пищи едва хватало, но кормить приходилось меньше ртов.

С практической точки зрения ласси могла понять холодность матери по отношению к детям и ее мрачную радость при проводах их в большой мир. Хорошо иметь больше места в кровати и больше одеял, в которые можно закутаться. Приятно вставать из-за стола с полным животом и знать, что и завтра после ужина живот будет полон.

Слава юной девушки, знающей подход к животным, продолжала распространяться, и это также приносило семье небольшой доход. Люди давали полдюжины яиц с одной курицы, чтобы ласси сказала им, чем хворает другая, и пару уток за помощь в обучении новой собаки. Ласси нравилось слушать зверей и птиц, хотя она никому, кроме Ханса Петера, никогда до конца не объясняла, как у нее получается докапываться до истины.

К шестнадцати годам ласси уже полагалось бы гулять с одним из живущих по соседству парней, но звери интересовали ее гораздо больше, чем молодые люди. Она не хотела прожить жизнь так, как ее мать: озлобленной и одинокой, с девятью детьми на побегушках. Ласси любила малышей и понимала, что когда-нибудь ей захочется одного или двух собственных. Но сначала она мечтала посмотреть мир. Ей хотелось путешествовать, знакомиться с новыми людьми и разгадать тайну печали в глазах Ханса Петера.

Однажды летним днем (хотя он вряд ли заслуживал такого названия) ласси как раз размышляла об этом, вытаскивая ведро с водой из колодца. Она уже принесла обратно сыр, оставленный Ярлом в качестве подношения троллям. С тех пор как белый олень даровал ей имя, она взяла за правило забирать еду, как только отец уходил рубить дрова. Затем она маскировала добычу: нарезала сыр ломтиками или взбивала сливки в масло, чтобы он не заметил. Фрида восприняла это как проявление здравого смысла в младшем ребенке, а Ярл пребывал в уверенности, что тролли умиротворены.

Чтобы разбить корку льда на поверхности воды, ведро приходилось бросать в колодец с силой. Но было достаточно тепло и без парки, вполне хватало двух свитеров и варежек. Ласси даже подумывала сходить после обеда поискать морошку.

Вдруг она услышала странный плач и подскочила. Половина воды выплеснулась из ведра обратно в колодец. Ласси резко обернулась, пропуская веревку между пальцев.

— Прости, девочка, — пророкотал дружелюбный голос. — Не знал, что ты замечталась.

Ласси подняла голову выше и уперлась взглядом в улыбающиеся глаза и бородатое лицо свекра Йорунн, Рольфа Симонсона. Это был громадный, похожий на медведя дядька с непривычно темными волосами и светлыми веселыми глазами. В руках у него было драное одеяло, которое извивалось и скулило. Так вот откуда доносился услышанный ею плач!

— Припас для тебя кое-что, — проворчал Рольф, протягивая ей сверток. — Нынче утром нашел и говорю Нильсу: младшей сестричке Йорунн понравится такая штука. Отнесу- ка ей. — Он добродушно хохотнул.

Ласси вытаращилась на гостя. Зачем, во имя всех святых, он принес ей младенца?

Брыкающийся, плачущий сверток не мог быть ничем другим!

— Подойди же и возьми его, девочка, он не укусит… ну, попытается, конечно, но зубки


у малыша не шибко острые. — Он снова махнул свертком в ее сторону.

— Что это?

— Щенок-сирота. — Рольф Симонсон рассмеялся. — Я подумал, ты ухватишься за возможность получить собственную собаку!

Юная ласси обмякла и прислонилась спиной к колодцу.

— Мне показалось, это младенец, — пролепетала она.

Свекор Йорунн взревел от хохота, отчего щенок запищал и забился еще сильнее.

— Младенец?! Думала, я выкрал младшенького у твоей сестрицы? Младенец!

Смех и хохот выманили из дома Фриду и даже Ханса Петера, и теперь они стояли во дворе и переводили взгляд с ласси на Рольфа Симонсона. Ханс Петер улыбался своей призрачной полуулыбкой, а Фрида придала лицу самое приветливое выражение.

— Сосед Симонсон, — пропела она, — не заглянете ли на кружечку эля?

— Непременно, матушка Фрида, — отозвался гость. — Но сначала ваша младшенькая должна забрать у меня этого щенка, пока я его не уронил.

И правда, малыш, по-прежнему невидимый в складках одеяла, отчаянно рвался на волю. Еще немного — и он вывернулся бы из ручищ фермера и упал бы на каменистую землю двора. Ласси вовремя перехватила сверток.

Как раз в этот миг из одеяла высунулась крохотная меховая голова, и щенок пискнул на девушку. Глаза у него еще не открылись, и он был темно-серый с черными отметинами. Он снова пискнул и вонзил игольно-острые молочные зубки ей в палец.

— Ай, прекрати!

Ласси отняла у него палец и постучала им щенка по носу. Не отрывая взгляда от маленького существа, она последовала за Рольфом Симонсоном и матерью в дом. Замыкал шествие Ханс Петер.

— Ему всего несколько дней, — прикинул брат.

Они с ласси присели на корточки у огня, чтобы как следует разглядеть щенка.

— Даже меньше того, — вступил в беседу Рольф Симонсон. — Я наткнулся на него сегодня утром, когда пошел в хлев. Мать, верно, прокралась из лесу, пристроилась в высокой траве у меня за сараем да и принесла его. Потом убрела отдыхать в другое место и позабыла про малыша.

— Поблагодари соседа Симонсона за собаку, — рявкнула Фрида на младшую дочь.

Она зачерпнула гостю кружку эля из бочки в углу и поставила на гладко выскобленный стол.

Ласси вскочила на ноги, красная от смущения:

— Спасибо вам большое, сосед Симонсон. Вы очень добры, что подумали обо мне.

— Да на здоровье, детка, — ответил он, отмахиваясь от ее благодарностей, и припал к кружке с элем. Осушив ее наполовину, он сказал: — У девочки с твоим талантом по части зверей должен быть собственный зверь! — Рассмеялся и сделал еще глоток.

Ласси было понятно, что мать недовольна прибавлением в доме. Только собаки не хватало! Но если отдать пса на сторону, свекор Йорунн узнает, поэтому Фриде волей- неволей придется разрешить дочери оставить щенка. Ласси была на седьмом небе.

— Хм, — кашлянул Ханс Петер, привлекая ее внимание к собаке. — Ласси…

Она опустилась обратно к очагу и взяла щенка на руки. Тот сразу принялся шумно сосать ее палец.

— Ласси… — Ханс Петер дернул ее за рукав.


— Что такое? — раздраженно зыркнула на брата девушка.

Она как раз собиралась пойти раздобыть немного оленьего молока для щенка и прикидывала, как бы сделать ему соску из старой кожаной перчатки.

Ханс Петер подождал, пока мать и Рольф Симонсон увлекутся сплетнями, наклонился к сестре и прошептал ей на ухо:

— Посмотри-ка хорошенько на этого… щенка.

Ласси вгляделась в крохотное существо. Его мягкая шерстка торчала во все стороны, и он по-прежнему деловито сосал ей палец. Перышко хвоста вертелось практически по кругу. Она подняла глаза на брата, вскинув брови в немом вопросе.

Он еще больше понизил голос:

— Неужто не видишь?

Ласси помотала головой, озадаченная.

— Может, мать у него и собака, хотя я в этом сомневаюсь, но если так, то отец — точно


нет.


 

Щенок отпустил палец девушки и повернул голову с плотно закрытыми глазками к


Хансу Петеру. Он зарычал, а скорее, пронзительно пискнул и ударил лапой по ладони мужчины.

— Ох… — Теперь и ласси увидела это.

Ханс Петер не ошибся: может, один из родителей щенка и был собакой, но вряд ли.

Судя по всему, она держала в ладонях чистокровного волка.

Девушка посмотрела на брата, а затем на поглощенных беседой мать и соседа. Она взяла щенка на руки и встала. Все повернулись к ней. Мать досадливо поморщилась, раздраженная тем, что ее отвлекли от любимого занятия. Рольф Симонсон весело подмигнул. Ханс Петер озабоченно хмыкнул и тоже поднялся.

Ласси откашлялась:

— Сосед Симонсон, если не возражаете, я назову щенка Ролло — в вашу честь. Здоровяк отсалютовал ей кружкой эля:

— За юного Ролло, моего тезку!

Фрида фыркнула, а Ханс Петер открыл рот, словно хотел что-то сказать. Ласси окинула обоих дерзким взглядом и отвернулась.

— Я разрежу ту старую кожаную перчатку, у которой нет пары, — объявила она. — Ролло нужно немедленно покормить.

Вот так младшая дочка Ярла Оскарсона обзавелась собственным волком, и молва о ее подходе к животным росла так же быстро, как и Ролло.


Глава 6

Как ни любила юная ласси разговаривать с животными, в глубине души она всегда чувствовала, что однажды волшебный дар доведет ее до беды. Одно утешение: день этот наступил лишь посреди суровых месяцев ее семнадцатой зимы.

К тому времени Ролло превратился в рослого молодого зверя, широкогрудого, длинноногого и покрытого густым мягким мехом. Весь серый, он прятал в подбрюшье белое пятно, которое показывал только ласси и иногда Хансу Петеру, если уж очень хотел, чтобы почесали. На макушке и плечах у него чернели резкие отметины.

— Погляди на красавца. — Ханс Петер стоял у колоды для рубки дров и наблюдал за волком.

Ролло непринужденно развалился на краю двора возле торчащей из снега травяной кочки. В траве обитало семейство мышей, и Ролло об этом прекрасно знал. Как ни ругалась хозяйка, он твердо решил изловить хотя бы одну. В конце концов, они находились в его владениях.

— Ролло, — предостерегающе произнесла ласси.

Она сидела на поленнице и читала письмо от их сестры Катлы. Та вышла замуж за рыбака и перебралась к морю. Неуклюже сложив письмо руками в варежках, ласси убрала листок в карман и плотнее закуталась в старую латаную парку.

— Брр. Скорее бы мама закончила со свечками!

— Ну почему ты чихаешь, когда она делает свечи?

— Это из-за добавок. — Девушка сморщила нос. — Она кладет туда травы и засушенные цветы. Лучше бы простые свечи делала.

Краем глаза она заметила Ролло и привстала.

— Высмотрел-таки одну! Вот негодник!

Она указала на волка, чья небрежная поза обрела некоторое напряжение. Одно ухо с черным кончиком встало торчком.

Упитанная серая мышь вынырнула из-под кочки и понюхала воздух дрожащим носом. Ролло сохранял неподвижность. Мышь шмыгнула на дюйм вперед. Ролло не моргнул. Мышь помедлила, поводила усиками и пробежала по левой передней лапе Ролло. Он не шелохнулся.

Когда толстая маленькая мышка оказалась в полушаге от Ролло, волк взвился в воздух и опустился на мышь обеими передними лапами. Вывалив язык, он припал к земле, влажным черным носом обнюхивая добычу.

Ханс Петер захохотал и стал хлопать себя по бедрам, а мягкосердечная ласси бросилась к своему любимцу.

— Ну же, Ролло, довольно, — сердито сказала она. — Ты напугал бедняжку. Отпусти ее. Ролло поднял на хозяйку умоляющие глаза.

— На меня это не действует, волчонок, — произнесла она самым грозным тоном. — Еды у тебя с лихвой. Мышь тебе ни к чему.

— Да ведь они вредители, — напомнил ей Ролло. — Вот проберутся в дом, погрызут одежду и съедят нашу еду.

— Но эта-то не в доме. Она снаружи. И тут ее место. — Ласси уперла руки в боки и топнула ногой. — Ролло!


Испустив глубочайший вздох, волк разжал лапы, и мышка, пошатываясь, побрела прочь. Нос у нее дрожал так сильно, что выглядел как размытое пятнышко, а сама мышка каждые несколько шагов останавливалась и покачивалась, словно вот-вот свалится в обморок. Преисполнившись жалости, девушка наклонилась и аккуратно подхватила бедняжку, а затем поставила прямо перед входом в норку, где обитало ее семейство.

Снова вздохнув, Ролло поднялся, отряхнул свою густую шубу и беззаботно направился к поленнице, намереваясь обнюхать складываемую Хансом Петером растопку.

— Много дерева, — заметил он.

— Он говорит, много дерева, — перевела Ласси. Ханс Петер выставил палку в сторону волка:

— Это ты рассказал ласси про надвигающуюся бурю?

Ролло ответил коротким взвизгом, что означало «да». Им с ласси удалось выработать кое-какие знаки для Ханса Петера — так он хотя бы до некоторой степени мог понимать волка. По мнению Ярла, дочка с питомцем весьма умно придумали. Он и сам довольно часто беседовал с волком и старался понять его ответы. Однако Фриде все это казалось противоестественным, так что при ней Ханс Петер и ласси старательно обращались с Ролло как с обычным псом. Ролло был понятлив и разыгрывал перед Фридой роль тупой гавкалки. Он грыз старые тапки и скулил под дверью, когда снаружи раздавался шум, хотя тапки не нравились ему на вкус и он прекрасно знал, что за окном только ветер.

— Очень много дерева, притом снаружи, — сказал Ролло, и ласси перевела. — Вряд ли вам понадобится такая куча, но часть стоило бы занести внутрь, чтобы под рукой было.

— Понял. — Ханс Петер взглянул на поленницу. — Он знает, какой высоты будет снег?

Или как долго продлится вьюга?

— Высоко и долго, — перевела ласси ответы на оба вопроса. — Но насколько высоко и как долго, точно сказать не может. Впрочем, Ролло думает, что буря будет не такой страшной, как в его первую зиму.

— Что ж, и то хлеб, — проворчал Ханс Петер.

Он переложил дрова на перевязь из холстины, чтоб удобнее было заносить в дом.

Спустя полгода с тех пор, как Рольф Симонсон принес ласси щенка, на долину обрушился ураган. Десять дней семья жалась к очагу, не выходя из дома, и молилась о том, чтобы метель прекратилась. Когда все кончилось, сугробы лежали выше крыши. Только через неделю им удалось прокопать туннель через двор и проведать оленей. Ярл зарабатывал на жизнь рубкой деревьев в глубокой чаще, но прошло больше месяца, прежде чем он осмелился вернуться к работе. Пришлось зарезать трех оленей, чтобы свести концы с концами. Старожилы не припоминали бури ужаснее, и даже Фрида мелко крестилась и бормотала про троллей, пока прокапывали дорогу к хлеву.

Услышав совет Ролло, ласси поспешила нагрузить холщовую перевязь дровами. Однако не забросила ее на спину, как сделал брат, а просто поволокла по утоптанному снегу к двери. Перед входом оба постучали башмаками о порог, чтобы сбить снег, а Ролло изящно отряхнул лапы и лишь потом ступил на Фридин чисто выметенный пол.

Они вошли как нельзя вовремя: последние свечи остывали на столе, а травы были убраны. Ласси чихнула три раза подряд и поспешила заняться ужином.

Когда начали падать первые снежинки, они как раз садились есть. И вдруг дверь дома с грохотом распахнулась, впустив громадное белое мохнатое существо. Фрида завизжала, а ласси перепрыгнула через скамейку спиной вперед. Ролло взметнулся со своего места у огня


и встал между людьми и чудовищем, вздыбив шерсть и рыча.

Мохнатая фигура загоготала и откинула высокий воротник, закрывавший лицо. Это оказался Аскеладден, прямо из города. Он снова расхохотался при виде их лиц, а затем отряхнулся. Снег осыпался с его парки и капюшона, обнажив серый мех.

— Ты весь пол снегом засыпал, — попеняла брату быстро оправившаяся ласси.

— Тогда возьми веник и подмети, пока не растаяло, — велела ей мать. — Входи и садись, сынок, тушеного мяса вот поешь. Эйнар сейчас у Нильса, помогает ему крышу латать, так что у нас много лишней еды. — Она засуетилась вокруг любимого третьего сына. — Как славно, что ты нас навестил. Я по тебе скучала.

— Я не просто так приехал, — сообщил Аскеладден, сбрасывая облепленную снегом верхнюю одежду и оставляя ее на полу, чтобы ласси ею занялась. — Я приехал охотиться.

— Охотиться? Здесь? — Ярл покачал головой. — В наших краях разве что песцов бить, да их у вас и под городом полно.

Какие там песцы, — возразил Аскеладден со своей обаятельной улыбкой. — Исбьорн.[3]Гигантский белый исбьорн! Существо, по сравнению с которым белый олень — ничтожная дичь.

— Исбьорн? Да ведь в наших местах полярные медведи не водятся, — удивилась ласси, подметая рассыпанный по полу снег.

Она послала выразительный взгляд Хансу Петеру, но тот на нее не смотрел. Глаза его были прикованы к Аскелю, лицо посерело.

— Но медведь есть, — возразил Аскель. — Его видели несколько охотников. Громадный зверь, и при этом белее снега. — С сияющим видом Аскель широко развел руки, показывая примерные размеры хищника. — Королевский меховщик в Христиании предлагает пятьсот золотых крон тому, кто привезет ему шкуру.

Глаза его сверкнули ярче при воспоминании о деньгах. И Фридины глаза тоже.

— Король хочет парку из шкуры белого медведя, — добавил Аскель. — И я намерен добыть ее для него. Подумайте, ведь если я окажусь человеком, одолевшим могучего медведя, возможно, сам король захочет посмотреть на меня!

— Удача будет с тобой, сын, — сказала Фрида, обхватив одной рукой широкие плечи Аскеля и стиснув их. — Эта охота принесет тебе состояние. Костями чувствую! — Она поцеловала его в щеку.

— Ханс Петер, тебе нехорошо? — Ласси подошла к любимому брату и положила ему руку на плечо.

Вид у него был совсем больной. Ложка с куском морковки выпала у него из пальцев на стол рядом с миской, руки безвольно легли на колени.

— Не ходи на этого исбьорна, — произнес Ханс Петер странным глухим голосом. — Это не простой зверь.

— Откуда тебе вообще что-то знать про этого зверя? — В голосе Аскеля сквозила издевка. — Никто из вас никогда и не слышал о нем, пока я не рассказал.

— Медведи сюда не заходят, — гнул свое Ханс Петер. — Ни белые, ни бурые. Для исбьорна забрести так далеко на юг… — Он не закончил фразу. — Не ходи на этого медведя, Аскеладден. — Дрожь пронзила Ханса Петера, и ласси крепче сжала пальцы на его плече. — Я знаю об исбьорнах больше, чем мне бы хотелось. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Что за чушь? — визгливо перебила его Фрида. — Что ты знаешь о медведях, ты,


который день за днем отирается у моего очага? Взрослый мужик должен не сиднем сидеть, а пробивать себе дорогу в мире! — Она погрозила Хансу Петеру пальцем. — Аскеладден сделает себе состояние, и я не позволю твоей зависти испортить ему все.

— Ладно тебе, жена, — начал Ярл и потянулся через стол погладить ее по руке, но она стряхнула его ладонь. Дровосек поморщился. — Ханс Петер делает свою долю работы по хозяйству и занимается резьбой. И давай не забывать, что некогда он ходил по северным морям на торговом корабле.

Фрида отвернулась от мужа и старшего сына, явно давая понять, что ей этого недостаточно. В душе у ласси закипал медленный гнев. Мать отвергала младшую дочь с самого рождения, и она привыкла, что ею пренебрегают и считают ее никчемной. Но Ханс Петер — это нечто другое. Девушку взбесило бессердечие Фриды. Разве можно так нападать на собственного первенца! Да, Аскеладден везучий третий сын, но что он сделал в своей жизни? Поймал несколько лис, пристрелил пару диких оленей, хороводился с глупыми хуторскими девчонками — вот и все.

— Если хочешь просидеть всю жизнь у огня, как старуха, это твое дело, братец, — высокомерно произнес Аскеладден. — Но я выбираю иной путь, тот, что приведет меня к богатству и славе.

— Это прирожденное право третьего сына! — поддакнула Фрида.

— Прекрасно, когда твой взгляд устремлен к хрустальным башням и золотым тронам, — тихо проговорил Ханс Петер. — Но сначала неплохо бы посмотреть, что обитает внутри этих башен, что сидит на этих тронах. Каждый дворец нуждается в основании, Аскеладден. Убедись, что твой дворец стоит не на человеческих костях.

С этими словами он поднялся на ноги, двигаясь медленно, с трудом, словно древний старик. Остальные домочадцы в ошеломлении наблюдали, как он добрался до лестницы и исчез в темноте наверху.

— Он спятил, — негромко сказал Аскеладден спустя мгновение.

— Ему больно, — яростно отозвалась ласси. — Ему больно, а вам и дела нет.

Она все еще стояла, стиснув кулаки. Ролло замер рядом, прижавшись к ее бедру, не зная, как утешить обожаемую хозяйку.

— Пика, пика, — мягко отозвался Ярл. — Мне-то не все равно. Но мы ничего не можем поделать. — Он печально улыбнулся младшей из своих детей. Затем обернулся к Аскелю, и улыбка погасла. — Я никогда не слышал от твоего брата безумных речей…

— До сих пор!

Ярл резко вскинул руку, призывая Аскеладдена к молчанию:

— Я никогда не слышал от твоего брата безумных речей. Советы его всегда дельны, и он знает о мире гораздо больше, чем я могу надеяться узнать. Ты должен прислушаться к его словам.

— Ярл, не говори ерунды! — Фрида стукнула по столу костлявым кулаком. — Ханс Петер ни на что не годен, а мой Аскеладден — сильный и храбрый мужчина. Он прекрасный охотник, и если он говорит, что одолеет исбьорна, то так тому и быть!

— Спасибо, матушка! — надменно вставил Аскеладден. — Я думаю, сейчас мне следует поспать. Отдохну, пока вьюга не утихнет, а затем отправлюсь выслеживать медведя.

— Отличный план, сынок, — сказала Фрида. — Вот, поешь еще мяса и хлеба с сыром Тебе надо подкрепиться. А завтра перед уходом я соберу тебе мешок да положу побольше сушеного мяса и сыра с хлебом.


— Ты об этом пожалеешь, — сказала ласси.

Она обращалась к Аскелю, но не знала, услышал ли он. Взгляд ее был прикован к маленькому окошку возле двери. Когда Аскель вошел, ставня распахнулась, и ласси еще не закрыла ее. Натянутая на раму пропитанная жиром оленья шкура и в ясный-то день еле пропускала свет, но теперь девушке казалось, будто она видит сквозь нее вьющийся снаружи снег. В вихре снежинок ей чудились неясные формы громадного исбьорна и шаркающая фигура тролля.

— Ты об этом пожалеешь, — повторила она почти шепотом. — Мы все пожалеем.


Глава 7

Буря бушевала вовсю, но, когда небо прояснилось, чистый снег лег на землю нетронутым манящим ковром. Аскеладден испытал лыжи и нашел, что морозец сделал снег идеальным для похода. Он нагрузил заплечный мешок едой, болтами для арбалета и ножами, привязал сам арбалет снаружи и весело помахал матери на прощание. С тех пор прошло уже три дня, и даже Фрида начала волноваться.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.