Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

В ОДИНОЧНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

В забытой богом и людьми снежной лесной глуши, в николаевской тюрьме побывало немало из ныне здравствующих и ушедших на вечный покой (в одиночке этой тюрьмы позже сидел Яков Свердлов).

Тюрьма славилась жестокостью.

Я это испытал сразу: меня, сонного, привезли в тюрьму в три часа ночи, и из-за того, что я не пожелал снять шапку перед начальником тюрьмы, старший надзиратель со всего маху ударил меня по голове шашкой в ножнах.

Шапка слетела, но я отказался ее подымать.

И пошел без шапки по тюремному двору, напевая «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою» — это была любимая песня.

Главный, громадный, корпус тюрьмы стоял в черном каменном дне посреди двора, а возле высокой стены чернелись оконца полуподвального помещения одиночек.

Спустившись по чугунным ступеням, мы вошли в длинный коридор, тускло освещенный керосиновыми лампами.

Большим ключом надзиратель открыл дверь одиночной камеры № 16 и зажег лампу.

Запахло керосином и карболкой: в углу стояла параша.

К стене привинчена койка, под высоким замерзшим оконцем — столик, табуретка.

А вся одиночка — два шага ширины и пять длины.

И в двери — глазок с пятак.

Камеру заперли на ключ. Ушли.

Когда лег спать, укрывшись своим овчинным тулупом, слышал: привели других товарищей и тоже заперли.

Тишина могильная, и только в коридоре тикали стенные часы да шаркали сапогами надзиратели.

Так началась новая жизнь.

С утра будят звонком рано, при огнях, дают кипяток и кусок ржаного хлеба, потом приходит арестант-уголовник и уносит парашу.

Раз в день, на шесть минут, выводят на дворик гулять одного.

На дворе много уголовников в серых арестантских одеждах, и все что-нибудь делают: убирают снег, пилят, носят дрова, таскают в котлах кипяток, капусту.

Поглядывают на меня, приветствуют, делают какие-то знаки, и я понимаю, что их очень бьют по головам, по зубам.

Кормили отвратительно.

Первые дни я почти не ел, а потом привык.

Долго не давали книг, но потом стали давать то жития святых, то глупейшие романы без начала и конца.

Одно удовольствие — надписи заключенных на полях, вроде: „Вот сволочи — какую дрянь дают“.

Или: „Книги наши — для параши“.

Выдали, наконец, тетрадь, пронумерованную, с сургучной печатью.

Стал писать стихи и заниматься по-французски, так как с собой захватил французскую начальную книгу.

Разрешили писать письма на волю, и я стал получать ответы, в которых половина тщательно вычеркивалась.

Медленно ползли недели и месяцы.

У меня выросла большая рыжая борода.

По субботам в бане всегда находил записки, в которых сообщалось, что в России свирепый террор, тюрьмы переполнены, всюду действуют кровавые карательные экспедиции.

Со скрежетом думал: а мы-то, бескровные дураки, церемонились, нянчились, собирались для резолюций, пели марсельезу и ни одного жандарма, ни даже станового пристава в тюрьму не посадили.

Ни единой баррикады не устроили.

Словом, ничего революционного не сделали, а ведь власть действительно была в наших руках.

О себе уж молчу, ибо был только рядовым и ждал приказаний из Перми...

Оказалось, что марсельеза без баррикад ровно ничего не стоит. Тут и сорвалось.

Долгие тюремные месяцы с нестерпимой досадой и грустью я раздумывал об этом “сорвалось”, но разобраться не мог.

Между тем все одиночки переполнились.

Мне подбросили записку, что начался расстрел отдельных политических в тюрьмах.

Тогда пережил неприятный момент.

Знал, что перед казнью приходит поп и предлагает исповедаться смертнику.

Однажды, перед сном, тихо открылась дверь — ко мне вошел, с крестом и евангелием, тюремный поп:

— Вы христианин?

От неожиданности похолодело сердце, но я быстро оправился и с гордостью заявил:

— Мне ничего этого не надо.

В эту минуту явился начальник тюрьмы, шепнул попу:

— Не сюда, батюшка... ошибка...

Ушли.

Разумеется, это было проделано с целью “по пути” попугать меня.

Время шагало мрачно, медленно.

Оконце оттаяло. Пахло весной. Целые дни на дворе чирикали воробьи.

В одну из ночей услышал шум в верхнем этаже главного яруса — вскочил, смотрю: окна осветились, и там раздался смех.

Что такое?

Утром узнал, что из Перми привезли большую партию политических и разместили в общих камерах.

Сразу стало веселее, будто грачи прилетели.

Я поставил на стол табуретку, открыл оконце и, уцепившись за решетку, смотрел на пермских гостей, которые тоже уцепились за свои решетки.

Начались оживленные разговоры, которые вдруг прекратились: во дворе, меж окнами, появился начальник караула и крикнул:

— Не разговаривать! С окон убирайтесь! Иначе приказываю часовым стрелять!

Все скрылись.

Но в ответ пермские запели любимую «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою».

И эта песня оборвалась на средине: очевидно, запретили.

Наступило крутое затишье.

Много писал стихов, много думал о том, как выйду из тюрьмы и поеду в Петербург учиться.

Пермские ловко действовали через уголовных: на прогулках подкидывали мне письма, брошюры, газеты и журнал Шебуева «Пулемет».

Потом прилетели птицы, принесли тепло и песни о широкой вольности.

На дворе стало сухо, и по сочному воздуху чувствовалась первая зелень за высокой стеной.

Так бы и кинулся в лес, на поляны сосновые, весеннюю землю понюхал бы, поцеловал и пожевал, черт возьми.

Или посмотрел бы на камский ледоход — ведь там скоро побегут пароходы, повезут пассажиров.

И кажется удивительным, и не верится, что пассажиры поедут свободно, без тюремных надзирателей.

Как-то утром — едва встали — я услышал радостное густое пенье пермских „Эй, дубинушка, ухнем“.

Ухнули.

И коллективный крик в окно:

— Да здравствует Первое мая! Ура!

— Ура! — орал я, снова уцепившись за решетку.

Пермские махали в окно красной рубахой.

— Поздравляем!

— Ура!

И вдруг выстрел часового.

Все стихло.

Праздник кончился.

А вечером, перед сном, как всегда, уголовные глухо, подземельно, безнадежно пели хором «Спаси, господи, люди твоя».

В средних числах мая внезапно по всей тюрьме политические объявили голодовку.

Мы требовали приезда прокурорских властей, чтобы расследовать дело о зверском избиении одного крестьянина-депутата тюремным начальством.

И заодно требовали освободить на поруки больных заключенных.

Трудно было голодать первый и особенно второй день, на третий легче.

Мы отказались даже от воды.

Я заболел: жар, озноб, тошнота, всего ломит.

Наехали из Перми власти.

Доктор меня обследовал при прокуроре и заявил тут же:

— Очень плохо...

Дал лекарства выпить.

Я отказался.

Тогда прокурор заявил, что все наши требования уважены сполна: сегодня же все больные будут освобождены, а за избиение заключенного начальник тюрьмы увольняется.

Поверил, выпил лекарство и две ложки портвейну.

Через час из окон крикнули:

— Наши требования удовлетворены! Голодовка, товарищи, кончилась! Поздравляем!

Сразу стало легче.

К вечеру всех больных освободили.

Меня спросили:

— Не желаете ли остаться до утра? Вы очень больны, и доктор советует переночевать.

— Ну нет, — улыбался я на всю камеру, — благодарю покорно. Вы только освободите, я на воле сразу исцелюсь.

Повели в контору, взяли несколько подписок о невыезде до суда из Нижнего Тагила.

Я еле держался на трясущихся ногах от голода, болезни и счастья; но, когда открыли тюремные ворота и глаза увидели солнце, деревья, зелень травы, дорогу, побежал сразу в лес и спрятался на случай, если бы вздумали вернуть.

И я действительно припал к земле, целовал землю, рвал зубами, жевал, хохотал и задыхался от пьяного майского воздуха.

Потом нанял крестьянскую подводу до станции Гороблагодатской, а там — с товарным поездом в Пермь.

И сейчас же на пароход, по Каме вниз.

И дальше, дальше.

Куда?

О, конечно, в Севастополь! Ведь это там живет капитан торгового парохода, и он снова возьмет меня в Турцию.

Ах, как жадно хочется выпить кофе на константинопольском базаре.

Дивно! Будто сорвался с виселицы.

Да, да, так превосходно жить на воле.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.