Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Величайшее в мире шоу мускулов 3 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Если в какой‑то сцене требовалось изобразить определенное чувство, Моррис призывал вернуться назад и подобрать соответствующие ассоциации. Скажем, запах свежего кофе вызывает воспоминания о том, как тебе шесть лет, а мать варит кофе, возможно, и не для тебя, а для твоего отца. Ты мысленно представляешь себе, как сидишь на кухне – такой, какой она была, когда там находились мать и отец, – и наконец оказываешься в определенном эмоциональном состоянии. Причем привел тебя в него запах кофе. Или, быть может, аромат роз: ты впервые преподнес цветы своей подруге. Ты видишь ее перед собой, видишь ее улыбку, она целует тебя, и все это навевает какое‑то другое настроение. А может быть, ты слышишь рок‑н‑ролл шестидесятых, и музыка возвращает тебя в тренажерный зал, где кто‑то включил радио, когда ты занимался. Моррис старался помочь мне подобрать соответствующие отправные точки, чтобы вызывать определенные чувства, которые могли мне потребоваться для съемок в «Оставайся голодным». Он говорил: «Вспомни, когда ты состязался и победил, ты испытал пьянящий восторг? Возможно, это пригодится в какой‑нибудь сцене».

И мне приходилось объяснять, что, одержав победу, я не испытывал особой радости, поскольку победа для меня была чем‑то само собой разумеющимся. Она являлась частью моего ремесла. Я просто был обязан победить. Так что я не чувствовал никаких «Ура! Я победил!». Вместо этого я просто говорил себе: «Так, это дело сделано. Переходим к следующим состязаниям».

Я сказал, что гораздо больший восторг мне всегда доставляли приятные неожиданности. Сдав все экзамены на курсах в университете, я выходил из класса в полном восторге, поскольку, хотя и надеялся их сдать, все равно успех явился для меня приятной неожиданностью. Или, к примеру, я отправлялся в гости на Рождество и получал неожиданный подарок. Я объяснял все это Моррису, а он просто говорил: «Хорошо, тогда возвращаемся к этому моменту».

Он продолжал рыться в моем прошлом. Что я чувствовал, когда влюбился? Когда расставался? Когда уехал из дома? Когда родители сказали, что я должен начать выплачивать им Kostgel – деньги на еду, – если хочу и дальше жить с ними? У американцев такое не принято, поэтому что я почувствовал? Моррис перебирал массу всего, пока наконец не находил подходящее чувство.

Сперва все это вызывало у меня отвращение. «До сих пор мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, – заявил я. – Я привык жить не так». Моррис не поверил ни одному моему слову. «Ты пытаешься представить себя как человека, которому неведомы чувства, но не обманывай себя. Не обращать на чувство внимания или отмахиваться от него еще не значит вовсе его не испытывать. На самом деле чувства у тебя есть, потому что я вижу это в твоих глазах, когда ты говоришь определенные вещи. Ты не обманешь того, кто привык обманывать сам».

Моррис учил меня получать доступ к чувствам, отложенным в моей памяти.

– Чувства есть у всех, – говорил он. – И вся хитрость актерского мастерства заключается в том, чтобы быстро вызвать их в нужный момент. Как ты думаешь, почему некоторые актеры могут плакать по своему желанию? Не механически изображать плач, а плакать по‑настоящему, когда искажается все лицо и дрожат губы. Это означает, что актер способен очень быстро вспомнить что‑то очень‑очень печальное. И для режиссера важно сделать хорошо два первых дубля, потому что актер не сможет повторять все снова и снова без того, чтобы не скатиться на бесчувственную рутину. Нельзя слишком часто играть с сознанием, – закончил он. – Но тут я нисколько не беспокоюсь, потому что Боб Рейфелсон, несомненно, отличный режиссер. Он сам все это прекрасно понимает.

В «Пяти легких пьесах» есть одна сцена, в которой Джек Николсон плачет. Эрик рассказал мне, что Рейфелсон остановил съемки и говорил с Николсоном два часа, пока не увидел, что задыхается от слез. Они говорили о чем‑то из его жизни, говорили слишком тихо, чтобы не услышали окружающие. Наконец Боб объявил: «Отлично, Джек, оставайся вот таким», подошли остальные актеры, начали снимать сцену, и Джек расплакался.

– Боб заставил его плакать, – закончил Эрик. – Иногда это дается с огромным трудом, иногда получается легко, иногда вообще не происходит, и тогда приходится начинать все сначала на следующий день. – И я сейчас стараюсь снабдить тебя всеми необходимыми инструментами, – продолжал он. – Возможно, ты не плакал, узнав о смерти брата, не плакал, узнав о смерти отца. Но, наверное, тебя очень печалит, что ты был здесь, они умерли, и теперь вы с матерью остались одни?

Эрик перепробовал все подходы, но тут мы наткнулись на глухую стену. Я не знал, как быть. Ничего не помогало. Поэтому в конце концов мы решили, что со слезами по желанию придется подождать.

Помимо индивидуальных занятий, я также ходил на групповые занятия три раза в неделю, с семи до одиннадцати вечера. Нас было двадцать человек, все мы отрабатывали какие‑то сцены и выполняли задания, и было очень интересно. Эрик выбирал какую‑нибудь тему, скажем, гнев и разочарование. «Я хочу, чтобы все говорили об этом. Что вызывает у вас разочарование?» В течение первого часа мы рассказывали про то, как злились или испытывали разочарование. Затем Эрик говорил: «Хорошо. Давайте сохраним эти чувства. А теперь пусть кто‑нибудь скажет мне несколько фраз, придумает несколько слов, чтобы выразить свое разочарование». И все мы изображали разочарование. На следующем занятии мы читали сценарий или устраивали прослушивания, и так далее.

Впрочем, иногда мне приходилось не очень сладко. Это случалось, когда Моррис перед всей группой озвучивал то, что я рассказывал ему с глазу на глаз во время индивидуальных занятий. Так он старался задеть меня за живое. Моррис без колебаний ставил меня в стеснительное положение. Например, я произносил реплики из сценария «Оставайся голодным», которые мы с ним репетировали вдвоем, и вдруг он перебивал меня и говорил: «Это еще что такое, твою мать? Ты хочешь сказать, что в тебе больше ничего нет? Когда мы с тобой прокручивали это сегодня днем, у меня мурашки по спине бегали. А сейчас никаких мурашек нет и в помине. Сейчас у меня такое ощущение, будто ты устраиваешь перед нами шоу или вытворяешь приколы в духе Арнольда. Нам не нужно никаких приколов в духе Арнольда. Нам нужно нечто совершенно другое. Давай заново».

Индивидуальные занятия были тем или иным образом завязаны на сценарии. Моррис говорил: «Мы с тобой разберем весь сценарий, реплика за репликой, и тщательно проанализируем его, даже те сцены, к которым ты, вроде бы, не имеешь никакого отношения, потому что ты поймешь, что на самом деле они также важны для тебя. Мы должны понять, как ты очутился на Юге, что ты чувствуешь, встречаясь с богатыми бездельниками, которые прожигают полученное в наследство состояние в непрерывных кутежах и попойках. Мы должны понять погоду, атмосферу в тренажерном зале и тех мошенников, которые обдирают всех и вся». И мы работали над сценарием, стр. за страницей, строчка за строчкой. Мы обсуждали каждую сцену, я заучивал свои реплики, и затем мы снова разбирали их. Я читал свои реплики сначала наедине Моррису, а затем вечером на занятиях перед двадцатью другими учениками, – роль Мэри Тейт Моррис давал одной из девушек.

Затем он стал приводить меня к Бобу Рейфелсону, и я читал свои реплики ему. При этом передо мной проходила вереница актеров и актрис, которые пробовались на другие роли. Если у меня к тому времени еще и оставались какие‑то сомнения на тот счет, что кино – это очень серьезная штука, они бесследно рассеялись. Рейфелсон взял за правило знакомить меня со всеми тонкостями кино и преподавать мне уроки, которые выходили далеко за рамки актерского мастерства. Он всегда объяснял мне, почему поступил так‑то и так‑то.

– Я остановил свой выбор на этом парне, потому что у него вид типичного аристократа‑южанина, – говорил он. Или: – Мы будем снимать в Алабаме, потому что в Калифорнии нам не найти такой пышной зелени и баров, где подают устрицы. Нам нужен соответствующий фон, чтобы все выглядело достоверно.

Выбрав Салли Филд на роль Мэри Тейт, Рейфелсон особенно подробно остановился на этом.

– Видишь? – сказал он. – Я просмотрел всех этих девушек, а лучшей из них оказалась Летучая монашка.

– Что такое «летучая монашка»? – спросил я.

Ему пришлось вернуться назад и объяснить, что он имел в виду Салли Филд, которую все знали как Летучую монашку, потому что она на протяжении нескольких лет играла роль сестры Бертрилль в популярном телесериале. Когда мы наконец выяснили это, Рейфелсон вернулся к главному.

– Все знают, что должна сделать актриса, чтобы получить роль, – сказал он. – Расхожее мнение гласит, что для этого ей нужно переспать с режиссером. И были девицы с большими сиськами, роскошными волосами и длинными ногами, которые мне это предлагали. Но в конце концов роль получила Летучая монашка. У нее нет больших сисек, у нее нет пышных форм, и она не предложила мне потрахаться, но зато у нее есть то, что в первую очередь нужно мне для этой роли, а именно талант. Салли серьезная актриса, и когда она пришла и сыграла пробу, я был сражен наповал.

Поскольку для меня это был первый большой фильм и я не был профессиональным актером, Боб также посчитал необходимым показать мне, как же на самом деле снимается кино. Поэтому он договорился с несколькими съемочными группами, чтобы я приходил и по часу присутствовал на съемках. Мне было полезно увидеть воочию, какая наступает тишина после слова «Мотор!» И еще я узнал, что сцена не всегда начинается с этого момента: бывает, актеру еще требуется какое‑то время, чтобы собраться, или же он спрашивает: «Какие там у меня слова?»

Так Боб учил меня тому, что да, будет тринадцать дублей, и да, это совершенно нормально, но надо только помнить, что зрители увидят лишь один из них. Поэтому можно не волноваться, произнося в тринадцатый раз подряд: «Давайте повторим еще раз». Никто об этом не узнает. И еще Боб говорил, что не надо беспокоиться, если случайно кашлянешь во время какой‑то сцены.

– Это место можно будет вырезать, заменить кадрами с других ракурсов.

Чем дольше времени я проводил на съемках, тем увереннее себя чувствовал.

Взяв на роль Салли Филд, Боб решительно надавил на меня, требуя сбросить вес. Его беспокоило то, что Салли такая миниатюрная. Если я не уменьшусь в габаритах, рядом со мной она будет выглядеть козявкой.

– Когда мы приедем в Бирмингем, я в первый же день поставлю тебя на весы, и если ты будешь весить больше двухсот десяти фунтов, роли тебе не видать, – пригрозил Боб.

Никаких индивидуальных занятий Эрика Морриса, которые помогли бы звезде культуризма избавиться от мускулов, не было, так что все зависело только от меня. Первым делом мне нужно было перестроиться психологически – избавиться от образа Мистера Олимпия весом двести пятьдесят фунтов, прочно укоренившегося у меня в сознании. Вместо этого я начал мысленно представлять себя стройным и поджарым. И вдруг то, что я видел в зеркале, перестало меня устраивать. Это помогло мне перебороть аппетит к белковым напиткам и всем тем бифштексам и цыплятам, к которым я так привык. Я представлял себя уже не штангистом, а бегуном, и это изменило весь мой режим тренировок: оставив гантели и штанги, я сделал упор на бег, велосипед и плавание.

На протяжении всей зимы я терял фунты, что меня радовало. Но в то же время моя жизнь сделалась слишком напряженной. Я продолжал свой бизнес заказов по почте, учился актерскому искусству, занимался в колледже, тренировался по три часа в день и выполнял строительные работы. Совмещать все это было слишком трудно. Я все чаще задавался вопросом: «Как мне успевать все сразу? Как не начинать думать о следующем деле, еще не закончив предыдущее? Как мне отключиться?»

Среди завсегдатаев пляжа в Венисе набирала популярность трансцендентальная медитация. Был там один человек, который мне нравился: тощий парень, занимавшийся йогой, полная моя противоположность. Мы с ним много говорили, и со временем я узнал, что он инструктор по трансцендентальной медитации. Он пригласил меня на свои занятия в центре, расположенном рядом с Калифорнийским университетом. Не обошлось без дешевого эффекта: нужно было захватить с собой какой‑нибудь фрукт и носовой платок и выполнить определенный ритуал. Но я не обратил на это внимания. Для меня стали откровением слова о необходимости отключиться и освежить сознание. «Арнольд, ты идиот, – сказал я себе. – Ты тратишь все свое время на тело, но ты не думаешь о сознании, о том, как обострить его, как снять стресс. Когда твои мышцы сводит судорога, ты делаешь массаж, принимаешь джакузи, кладешь на них лед, употребляешь в пищу больше минеральных веществ. Так с чего же ты взял, что у сознания не может быть никаких проблем? Оно может уставать, испытывать стресс, перенапрягаться, скучать, – и в конце концов это может привести к взрыву. Так давай же осваивать инструменты, которые помогут с этим справиться».

Мне дали мантру и научили, как с помощью двадцатиминутной медитации попасть туда, где ни о чем не думаешь. Научили, как отключать рассудок, чтобы не слышать тиканье часов или чужой разговор. Если удастся сделать это хотя бы в течение нескольких секунд, уже будет положительный эффект. И чем дольше будет растягиваться период отключения, тем лучше.

В разгар всего этого в жизни Барбары также произошли перемены. Вместе с женой Франко Анитой она записалась на семинары Эрхарда, очень популярный курс самопомощи. Они предложили и нам с Франко, но мы рассудили, что нам это не нужно. Мы и так знали, в какую сторону идем. Знали, чего хотим. Мы сами распоряжались собственной жизнью, чему, как заявлялось, и должны были научить семинары.

Кстати, фишкой первого занятия было то, что никто не может выходить из класса в туалет. Утверждалось, что если человек не может контролировать свой мочевой пузырь, как он может контролировать себя самого и окружающих?

Я был поражен, что люди готовы были платить за такой бред большие деньги! Однако, если Барбара и Анита действительно хотели попробовать это, я ничего не имел против.

В первые выходные Барбара и Анита вернулись с занятий сияющими и заряженными оптимизмом. Мы с Франко даже подумали: может быть, нам все же тоже стоит ходить на семинары? Однако в следующие выходные произошло что‑то такое, что ввергло обеих в уныние. Они вернулись домой злые и недовольные, жалуясь на то, что у них в жизни все наперекосяк, и обвиняя в этом окружающих. Барбара была в бешенстве на своего отца. Она была младшей из трех дочерей, и ей вдруг вздумалось, что отец относился к ней как к сыну, которого у него не было. После таких слов мы с ней сильно поругались. Ее отец мне нравился, и я не понимал, что она имела в виду. На мой взгляд, не было никаких указаний на то, что он относился к Барбаре как к мальчику. Тогда она обвинила меня в том, что я думаю только о своих мышцах и не уделяю ей достаточно внимания.

К тому времени мы с Барбарой прожили уже больше трех лет, и размолвки между нами были редки. Но Барбара была нормальной женщиной и хотела нормальных вещей, а во мне не было ничего нормального. Мои устремления не были нормальными. Мое представление о том, какое место в жизни я хотел занять, не было нормальным. Само представление об обычном существовании было мне абсолютно чуждо. Наверное, когда Барбара увидела, как я оставил культуризм и двинулся в кино, она поняла, что у нас нет будущего. Сразу же после того, как я уехал в Алабаму на съемки «Оставайся голодным», Барбара ушла из дома.

Все это меня очень огорчило. Барбара была частью моей жизни. Она породила во мне чувства, которые до того я никогда не испытывал. Подарила мне уют совместной жизни, и я уже не просто завешивал стены собственными фотографиями, но вместе с ней выбирал мебель и ковры. Мне доставляло огромную радость то, что меня включили в ее семью. Мы стали единым целым, и вдруг это целое разлетелось на части. Я пытался понять, в чем дело. Сперва даже подумал, что, наверное, Боб Рейфелсон сказал Барбаре: «Мне нужно, чтобы Арнольд стал более чувственным. Мне нужно видеть, как он плачет. Если ты хочешь помочь нам снять этот фильм, уйди от него и долбани его хорошенько». Другого объяснения ее безумному поступку я не мог найти.

Я понимал, что теряю что‑то бесконечно дорогое. Чувства говорили, что мы должны остаться вместе, в то время как умом я понимал точку зрения Барбары. В конечном счете, у нас все равно ничего бы не получилось. Барбара хотела осесть на месте, а мне же была нужна свобода расти и меняться. Годы, прожитые вместе с Барбарой, преподали мне большой урок: как хорошие взаимоотношения могут обогатить жизнь.

Бирмингем оказался небольшим промышленным городком размером с Грац, и съемки «Оставайся голодным» стали значительным событием в его тихой, размеренной жизни. Мы приехали туда в апреле 1975 года, а через несколько недель наступила липкая южная жара, буквально осязаемая на ощупь. Бирмингем мне очень понравился. Съемки продолжались три месяца, и за это время мы успели познакомиться с городом, с его барами и устричными ресторанами. Гостиница, в которой остановилась съемочная группа, была просто великолепная. Все относились к нам приветливо, и, разумеется, поскольку Чарльз Гейнс был уроженцем Бирмингема, нас постоянно приглашали куда‑нибудь в гости. Так как я только что разошелся с Барбарой, то был рад возможности побыть подальше от дома.

Начав репетиции с Салли Филд, я сразу же понял, о чем говорил Рейфелсон. Она полностью владела своим мастерством и могла за считаные секунды заплакать, разозлиться и изобразить любое другое чувство. С ней было очень легко общаться, из нее постоянно била ключом жизнерадостная энергия. Я был очень признателен ей и Джеффу Бриджесу, помогавшим мне осваивать актерское искусство. Джефф был очень простой в обращении: немного хиппи, он поигрывал на гитаре и обладал бесконечным терпением. Мне приходилось напряженно работать, чтобы выглядеть достойно рядом с такими партнерами. Я приглашал всех членов съемочной группы высказывать критические замечания, и я заставил Джеффа дать слово всегда искренне говорить то, что он обо мне думает.

Вначале мне было очень непросто не обижаться на критику. Но Рейфелсон предупреждал, что менять карьеру будет крайне непросто. В новом для себя мире кино я уже не был лучшим во вселенной. Я был лишь одним из многих начинающих актеров. Рейфелсон был прав. Я должен был подавить свою гордыню и твердо сказать себе: «Так, ты начинаешь с нуля. Ты здесь ничто. Ты просто мелюзга в окружении выдающихся актеров».

Однако мне нравилось то, что фильм рождается благодаря усилиям десятков людей. Чтобы произвести впечатление на зрителя, нельзя было обойтись без помощи тех, кто вокруг, в то время как в культуризме практически все зависело только от меня. Конечно, во время тренировок у меня был напарник, но на соревнованиях приходилось, скажем так, забрызгивать дерьмом все остальные бриллианты, чтобы оставался сверкать единственный твой. И я был готов уйти от этого.

В культуризме приходится подавлять чувства и решительно двигаться вперед. В кино все обстоит наоборот. Необходимо искать воспоминания, которые станут эмоциональными ключами. Для этого нужно безжалостно отдирать мозоли. Это требует больших усилий. Например, я вспоминал цветы, которые дарил матери на День матери, а это, в свою очередь, вызывало воспоминания о доме, о семье. Или я воскрешал свою злость на Джо Уайдера за то, что тот не сдержал свое слово и не расплатился со мной за какую‑то работу. Или я думал о том, как мой отец не верил в меня и говорил: «Почему бы тебе не заняться чем‑нибудь полезным? Иди, поколи дрова». Актер не имеет права бояться, как бы кто‑нибудь не потревожил его чувства. Тут нужно идти на риск. Возможно, когда‑нибудь тебе станет стыдно, когда‑нибудь ты расплачешься, но зато все это сделает тебя хорошим актером.

Я чувствовал, что Боб Рейфелсон доволен происходящим, поскольку после первых двух‑трех недель он перестал контролировать мой вес. К тому моменту, как мы приступили к съемкам состязаний за титул Мистер Вселенная, я снова поправился до 215 фунтов. Эта сцена происходит уже в самом конце фильма: остальные участники первенства, заподозрив, что Джо Санто похитил призовые деньги, разъяренные выбегают на улицы Бирмингема. Но когда настоящий виновный оказывается схвачен, культуристы замечают, что вокруг них собралась толпа, и не сговариваясь начинают показательные выступления. Зрители проникаются происходящим, и вскоре уже все принимают позы в этом всеобщем счастливом апофеозе. То же самое произошло в действительности: массовка и простые жители Бирмингема, пришедшие поглазеть на съемки, смешались, и все со смехом принимали позы, демонстрируя мускулы, а Рейфелсон кричал в мегафон: «Пожалуйста, только не трогайте культуристов!»

В самый разгар съемок в Алабаму приехал Джордж Бенсон, перевернувший вверх ногами все мои новые планы. Он уже давно говорил о том, чтобы снять на основе «Качая железо» документальный фильм, однако до тех пор, пока книга не была готова, ему никак не удавалось достать деньги. И вот теперь все изменилось. Благодаря интересу к первенству за титул Мистер Олимпия книга, к всеобщему удивлению, стала бестселлером. А поскольку я снимался у Боба Рейфелсона, достать деньги оказалось еще проще. К тому же, жена Джорджа Виктория была инвестором, и она была готова вложить деньги в новый фильм, при условии, что он будет с моим участием.

– Итак, мы его снимем! – заявил Джордж, как только мы начали разговор.

Он намеревался снять процесс моей подготовки к следующему первенству за титул Мистер Олимпия, которое должно было состояться в ноябре в Южной Африке, в Претории. Мне пришлось напомнить ему, что теперь моей главной целью являлось кино и я полностью изменил режим тренировок.

– Я ушел из большого спорта, – сказал я. – Ты только взгляни, я расстался со своими мышцами.

Разговор получился очень разгоряченным.

– Так без тебя никакого «Качая железо» не будет, – настаивал Джордж. – Никто другой не сможет привнести в фильм жизненную энергию. В культуризме ты единственный, кто наполняет этот спорт жизнью. Ты нужен мне в этом фильме. В противном случае я не смогу достать деньги.

Далее он добавил, что работа над этим фильмом благоприятно скажется на моей дальнейшей карьере в кино.

– Для моей карьеры в кино это не нужно, – возразил я. – Ты все равно не можешь мне предложить ничего лучше, чем фильм Боба Рейфелсона. Вернувшись в Калифорнию, я продолжу сниматься в кино – вот в чем мое будущее.

Тогда Джордж разыграл другую карту.

– Мы готовы заплатить тебе за этот фильм пятьдесят тысяч долларов.

Эту цифру он уже называл в прошлом году, и тогда она звучала очень неплохо, поскольку я как раз покупал жилой дом в Санта‑Монике и залезал в серьезные долги. Так что деньги для меня были очень даже не лишними. Однако сейчас предложение Джорджа возымело обратный эффект.

– На самом деле я не хочу возвращаться в большой спорт, – сказал я.

С одной стороны, у меня не было перед Джорджем никаких обязательств, но все же нам нужно было уладить много вопросов. Джордж как никто другой умел показывать товар лицом, и я знал, что он вложит в новый фильм всю свою душу. Снятый им «Качая железо» станет прекрасной возможностью представить культуризм как вид спорта тем, кто до того не обращал на него внимания. Я чувствовал, что не могу повернуться к культуризму спиной. С ним была связана значительная часть моей жизни, большинство моих друзей.

И нужно также было подумать о деловых перспективах. Много лет назад в Коламбусе я за кулисами сказал Джиму Лоримеру, что когда‑нибудь мы с ним вместе будем устраивать крупные события в мире культуризма. После победы на последнем первенстве Мистер Олимпия я позвонил ему.

– Помните, как я говорил, что свяжусь с вами, когда уйду из большого спорта? – спросил я.

Мы договорились работать вместе, и Джим уже вел переговоры со знакомыми инвесторами по поводу того, чтобы превратить Коламбус в место проведения крупных состязаний по культуризму. Джим Лоример был тем самым человеком, кто обладал деловой хваткой и связями, чтобы многократно повысить популярность культуризма в Америке. Разумеется, я по‑прежнему продолжал заниматься службой заказов по почте, которая приносила мне 4000 долларов в год и продолжала расширяться.

И я все еще был связан с Джо Уайдером: мы с ним ссорились, например, когда я подавал заявку на участие в соревнованиях, которые устраивал не он. Однако между нами по‑прежнему оставались узы, подобные тем, что связывают отца и сына. Джо поддерживал мою карьеру в кино, освещая съемки «Оставайся голодным» в своих журналах. Все мои поклонники знали о том, что я ухожу из большого спорта, и Джо преподносил это как «Арнольд уходит в эту новую область, но он принесет с собой культуризм во все фильмы, в которых будет сниматься, поэтому давайте следить за ним и поддерживать его». Осознав, что я всерьез настроен на кино, Джо великодушно отказался от чаяний передать мне свое дело. Но он пришел бы в ярость, если бы решил, что полностью потерял меня, поскольку я был курицей, несущей золотые яйца.

В конце концов Джордж уговорил меня снова принять участие в состязаниях. Я взглянул на то, чего собирался достигнуть. Мало того, что я стал чемпионом по культуризму; к этому времени я уже убедился в том, что культуризм ждет большое будущее. Первый импульс дали Джордж и Чарльз своими статьями и книгой. Семинары, которые я проводил, собирали полные залы. Работая в тесном контакте с журналистами, я превратил средства массовой информации в мощный инструмент поддержки всех своих начинаний. И я считал своим долгом и дальше идти тем же путем. За своей собственной карьерой я должен был видеть общую картину: пропаганда здорового образа жизни во всем мире, демонстрация того, как силовые упражнения помогают добиться успеха в теннисе, футболе и американском футболе. И культуризм должен был дарить счастье.

Фильм «Качая железо» мог оказать громадное воздействие. В то время как раз были очень популярны такие документальные фильмы, как «Марджоу», о евангелисте Марджоу Гортнере, и «Бесконечное лето», о двух молодых друзьях‑серфингистах, путешествующих по миру в поисках идеальной волны. Фильмы перемещались из города в город, и деньги, вырученные за предыдущие показы, расходовались на новые съемки.

Я сказал Джорджу, что задача вернуть мое тело в форму, необходимую для состязаний, сравнима по сложности с задачей отвести «Титаник» от айсберга. С чисто механической стороны все было просто: я хорошо помнил, какие упражнения мне нужно выполнять. Гораздо сложнее была психологическая составляющая. Я уже запрограммировал себя отказаться от участия в соревнованиях, убедил себя в том, что мне больше не нужна слава. Теперь главным побудительным мотивом было кино. Переходный период потребовал несколько месяцев, и вернуться назад было непросто. Как мне снова убедить себя в том, что главное – это тело?

И все же я считал, что смогу одержать победу. Мне нужно было поправиться с 210 фунтов до веса, необходимого для состязаний, однако я уже проделывал нечто подобное в 1972 году после операции на колене. Тогда окружность травмированного левого бедра уменьшилась с двадцати восьми до двадцати двух или двадцати трех дюймов, однако я нарастил атрофированные мышцы и завоевал титул Мистер Олимпия. Моя теория гласила, что мышечные клетки, как и клетки головного мозга, обладают памятью, поэтому их можно быстро нарастить вновь до прежних размеров. Разумеется, это была неведомая территория. Я хотел выступить еще лучше, чем это произошло в «Мэдисон‑сквер гарден», поэтому как мне следовало поступить – вернуться к прежним 240 фунтам или же выйти на сцену поджарым и стройным? В конце концов я решил, что подход должен быть двусторонним.

Меня соблазняла мысль тренироваться, постоянно находясь под прицелом камер Батлера. Всегда хочется выглядеть лучше, когда на тебя направлена камера, так что это должно было стать отличным стимулом. Кроме того, я надеялся, что через какое‑то время съемочная группа станет для меня чем‑нибудь вроде обшивки стен, и я перестану ее стесняться, – что будет просто замечательно для моей карьеры в кино.

По крайней мере целую неделю я сидел в своем номере в гостинице, взвешивая все «за» и «против», после чего отправлялся на съемки очередной сцены в «Оставайся голодным». Затем возвращался в гостиницу и снова думал, а потом отправлялся развеяться и поболтать с другими людьми. Чарльз Гейнс решил заняться новыми проектами и отказался работать над документальным фильмом вместе с Джорджем. Он считал, что мое возвращение в большой спорт будет ошибкой. «Теперь ты стал актером, – говорил Чарльз. – Ты должен всем показать, что настроен серьезно. После этого фильма тебе нужно будет продолжать заниматься на курсах актерского мастерства, работать с талантливыми режиссерами и актерами. Но если сейчас ты вдруг снова начнешь выступать на соревнованиях, все решат, что ты стоишь одной ногой там, а другой – здесь, чтобы иметь возможность вернуться в культуризм, если у тебя ничего не получится в кино. Ты хочешь, чтобы сложилось именно такое впечатление?»

Всю свою жизнь я ставил перед собой простые и четкие цели, такие как нарастить мускулатуру за счет сотни тысяч упражнений. Однако ситуация, в которой я оказался сейчас, была слишком сложная. Да, я на все сто процентов посвятил себя тому, чтобы стать стройным и поджарым актером, – как я мог перечеркнуть все это и снова сосредоточиться на том, чтобы завоевать титул Мистер Олимпия? Я знал, как работает мое сознание: для того чтобы добиться какой‑то цели, я должен был полностью этому отдаться. Моя цель должна была быть четко мне ясна, чтобы я мог идти к ней каждый день; я просто не умел работать исключительно ради денег или какой‑либо иной мимолетной выгоды.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.