Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ПРИ ШИЗОФРЕНИИ И БРЕДОВЫХ РАССТРОЙСТВАХ 1 страница



 

Хорошо известно, что в среднем половину психиатрических коек занимают больные шизофренией (это усредненные показатели по всем странам). Уже этот факт определяет необходимость изучения характера взаимоотношений суицидального поведения и болезни, отличающейся исключительной полиморфностью клинических проявлений и течения. С учетом существующих различий в понимании этого диагноза и наличия множества так называемых коморбидных заболеваний с шизофреноподобной симптоматикой, значение проблемы «суицид и психические расстройства шизофренического спектра» многократно возрастает. Однако настоящая глава не отражает изучение тех или иных конкретных аспектов этой проблемы в целом, чему посвящено множество публикаций. В этой главе автор попытался, в первую очередь путем суицидологического анализа отдельных клинических наблюдений, проиллюстрировать трудности и значение оценки суицидального поведения, возникающего в рамках шизофренических и коморбидных расстройств.

Необходимость изучения проблемы «суицид и психическая патология шизофренического спектра» диктуется уже тем обстоятельством, что, по усредненным данным различных исследователей, один из десяти больных шизофренией погибает в результате самоубийства. Среди состоящих на учете и наблюдающихся в психоневрологических учреждениях амбулаторной сети на первом месте по численности стоят именно больные шизофренией. Суицидальный риск у этих больных в 32 раза выше, чем в общей популяции населения. По данным американского руководства по психиатрии Г. И. Каплана и Б. Дж. Сэдока (1994), приблизительно 50 % больных шизофренией за 20-летний период времени совершили суицидальные попытки, из которых 10 % оказались завершенными (по данным других исследователей этой проблемы, последняя цифра увеличивается до 13 %). Таким образом, смерть вследствие суицида у больных шизофренией становится сопоставимой с аналогичным показателем пациентов с депрессивными расстройствами (15 %).

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах 371

Как причина смерти самоубийства и несчастные случаи у больных шизофренией встречаются в два раза чаще, чем в общей популяции (Гусева Л. Я, 1969). Но, как и в оценке частоты депрессивных расстройств у суицидентов, разброс показателей достаточно велик: диагноз шизофрении среди психически больных, совершивших покушение на самоубийство, встречается в 10-40 % случаев (Антохин Г. А., 1977). А при сопоставлении данных различных исследователей этот разброс выглядит еще более демонстративным (от 1 до 60 %).

Однако смерть больных шизофренией вследствие самоубийства — далеко не единственный аспект сложной проблемы «суицид и расстройства шизофренического спектра». Одним из аспектов этой проблемы является изучение своеобразной «выявляющей» роли суицидального поведения в диагностике упомянутых выше психических расстройств. Изучение этого вопроса, по нашему мнению, в первую очередь связано с необходимостью оценки различных характеристик как клинической картины болезни, так и суицидальных феноменов. Именно необходимость нахождения на настоящем этапе работы некоторых критериев суицидологического и клинического анализа изучаемых явлений определяет индивидуальный подход к анализу каждого отдельного наблюдения, одновременно выступающего и как иллюстрация тех или иных уже известных положений и выводов.

По данным различных исследователей, суицидальные феномены гораздо чаще встречаются на начальных этапах шизофрении и других расстройств шизофренического спектра. Наиболее суицидоопасными являются первые 3 года с момента начала болезни (Попова П. М., Самсонова И. В., 1979). Косвенным подтверждением большей «суици-догенности» начальных этапов болезни является тот факт, что среди амбулаторного контингента больных шизофренией суицидальный риск в 3,5 раза выше среди поставленных на учет в текущем году, нежели ранее состоящих на учете (Амбрумова А. Г., 1980). По данным американских исследователей, у больных шизофренией суицидальный риск выражен в наибольшей степени на протяжении года после первой госпитализации. Однако многие авторы отмечают возможность совершения покушения на самоубийство у больных с расстройствами шизофренического спектра и на более поздних этапах заболевания. Анализ 700 случаев суицидальных попыток у больных шизофренией показал, что их максимум у женщин приходится на 3-4-й и 7-8-й годы от начала заболевания, у мужчин — через год, 4 и 9 лет, после этого частота суицидальных попыток уменьшается (Бачериков Н. Е., Згонников П. Т., 1989).

Неоднородность клинической симптоматики как острых приступов болезни, так и наблюдающихся в рамках этих расстройств состояний

372 ГЛАВА 8

ремиссии, влияние на формирование суицидальных феноменов многочисленных дополнительных факторов (этнокультуральных, личностных, ситуационных и др.) определяют и сложность суицидологического анализа. Не меньшая сложность существует и в диагностике самой болезни, и в оценке роли тех или иных неблагоприятных средо-вых воздействий в генезе покушений на самоубийство. Суицидальные тенденции у психически больных (в том числе и страдающих шизофренией) отражают как клинические, так и психосоциальные факторы. Достаточно часто предъявляемые больными мотивы (не причины!) связывают суицидальные тенденции с неблагоприятным воздействием среды.

Как и при изучении суицидального поведения, сочетающегося с другими формами психической патологии, при расстройствах шизофренического спектра возникает необходимость опоры на принципы многоосевой диагностики, включающей оценку состояния больных и основного клинического синдрома. Понятно, что существенную роль могут играть и другие критерии и характеристики болезни, ее генезиса и социального эффекта (включая опасность больного для самого себя и окружающих и уровень функциональной адаптации).

Одним из аспектов проблемы взаимоотношений суицидального поведения и шизофрении является роль совершенного пациентом суицида как фактора выявления протекавшего ранее скрытно заболевания. Развитие болезни «за занавесом» отмечается не только в продро-ме заболевания, на этапе астеноневрозоподобных и психопатоподоб-ных проявлений. Термин «за занавесом» используется для оценки периода болезни, не сопровождающегося выраженной социальной дезадаптацией, когда окружающие (включая близких родственников или контактирующих с пациентом врачей) даже выявляющиеся особенности поведения и переживаний заболевшего не расценивают как проявления психического расстройства. И только совершенная пациентом попытка самоубийства достаточно часто переводит понимание и объяснение окружающими наблюдающихся у пациента явлений в плоскость клинических оценок.

По аналогии с так называемым «первичным деликтом» больных здесь можно говорить о выявлении начинающихся психических расстройств шизофренического спектра «первичным суицидом». При этом как сам факт совершения суицида, так и его характер, включая такую составляющую суицидального поведения, как его мотивировка и объяснение случившегося в дальнейшем (принципиально они могут не совпадать), могут быть не просто фактором, выявляющим наличие болезни вообще, а существенным элементом его диагностической оценки.

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах 373

Как известно, в начальных стадиях самых различных заболеваний чаще всего на первый план выступают эмоциональные нарушения, в частности тревожно-депрессивные переживания. В то же время сам по себе совершенный пациентом суицид выступает нередко как психо-травмирующий фактор, определяющий сниженный фон настроения, поэтому адекватная оценка случившегося и диагностика болезни в этих случаях требуют знаний не только психопатологической симптоматики, но и особенностей суицидального поведения при самых различных психических и поведенческих расстройствах.

Трудности диагностики и оценки могут быть связаны с тем, что в одних случаях анализируемый суицид обусловлен имеющейся психопатологической симптоматикой, а в других определяется внекли-ническими явлениями даже при наличии достаточно выраженных признаков психического расстройства. Еще одним из факторов, затрудняющих адекватную оценку случившегося, может быть особый характер переживаний, испытываемых больными шизофренией. Эти переживания нередко качественно отличаются от психических актов в рамках здоровой психики, но сообщить о них больные могут только в терминах, отражающих обычную психическую жизнь. Как правило, невозможность адекватно выразить испытываемые больными переживания характерна для начальных периодов болезни. Здесь же достаточно часто встречаются и тревожно-депрессивные переживания, и состояния растерянности, и возникающие на этом фоне чувства безнадежности, беспомощности и страха, выступающие основой формирования суицидальных тенденций.

В качестве примера подобного рода суицидального поведения, возникающего в начальной стадии психического заболевания и фактически выявляющего болезнь, можно привести одно клиническое наблюдение. Речь идет о 19-летней девушке, нанесшей себе с помощью ножа и бритвы множество порезов шеи и лучезапястных суставов и поступившей в психиатрическую больницу с диагнозом: депрессивный синдром, суицидальная попытка.

Из анамнеза известно следующее. Старшая сестра ее матери после совершения суицидальной попытки лечилась у психиатров. Мать больной неоднократно лечилась в психиатрических больницах с диагнозом «шизофрения», последние годы имела II группу инвалидности. Неоднократно сообщала дочери о воздействии на нее «голосов» («в голове шли разговоры, что дочь станет убийцей или проституткой»), говорила об Апокалипсисе и о «воскрешении в третьем тысячелетии уже умерших». Последняя госпитализация в психиатрическую больницу продолжалась более года (несмотря на интенсивную терапию, перио-

374 ГЛАВА 8

дически была агрессивна, совершала нелепые поступки). Спустя несколько дней после выписки в возрасте 50 лет неожиданно для детей и мужа (были в разводе, но жили в одной квартире) ночью повесилась в дверном проеме. Девушке в это время было 14 лет, и она участвовала в снятии трупа матери и организации похорон.

Больная родилась в срок, третьим ребенком в семье, беременность протекала без осложнений. Раннее развитие без особенностей. Из перенесенных заболеваний отмечались детские инфекции, простуды, пиелонефрит. В школу пошла своевременно, училась хорошо. После окончания 11 классов в течение двух лет училась на курсах секретарей-референтов. Одновременно с учебой на протяжении последнего года искала работу, вначале по специальности, затем «любую, лишь бы платили», но по месту жительства ничего устраивающего ее не было. Жила вдвоем с отцом на его пенсию, братья жили отдельно со своими семьями. Со слов отца, дочь переживала в связи с невозможностью найти работу, «обычно спокойная, последние месяцы стала какой-то резкой, грубила, иногда плохо спала». За полгода до настоящей госпитализации съездила к родственникам на юг, где некоторое время находилась в интимных отношениях с молодым человеком, а «вернувшись, стала еще более нервной». Отец связывал эту «нервность» с двумя моментами (поиски работы и «неудачная любовь».)

Однако вскоре после возвращения домой у больной появляются весьма необычные переживания и мысли. «Вначале временами просто не понимала происходящее вокруг, а потом стала чувствовать, что что-то должно случиться со мной, как будто я к чему-то готовлюсь, и становилось то ли тревожно, то ли просто не по себе. Видела, что со мной что-то происходит, какие-то изменения, но ничего не могла понять». Постепенно все больше залеживалась в постели, прекратила поиски работы («все равно нигде ничего нет»), очень мало и неохотно занималась домашними делами: приготовлением пищи, уборкой и проч. На обращенные к ней вопросы отца и знакомых молчала или отвечала односложно. Почти перестала выходить на улицу.

Периодически начала чувствовать, что люди могут узнать ее мысли и то, что окружающие могли считать ее «беременной» (никакой беременности у пациентки никогда не было). Непонятное для самой больной напряжение постепенно усиливалось, чувствовала внутри «панику». Самое большое беспокойство было связано с переживанием, что «вдруг кто-то сможет читать мои мысли». Периодически чувствовала внутри «сжимающую пустоту».

За два месяца до госпитализации средний брат больной неожиданно для окружающих выбросился из окна 5-го этажа. («Вроде говорил

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах 375

о преследовании», но детально характер переживаний, связанных с этим суицидом, выяснить не удалось. «Остался жив, ампутированы ноги, все еще лежит в больнице».) С этого времени больной все чаще и чаще (а в последние дни практически ежедневно) стала сниться мать. Переживала это как «кошмары». «Сначала сны становились все более и более реальными, особенно часто повторялась картина того, как она висит. А потом она стала приходить и звать к себе. Переживала ее как находящуюся дома, хотя и во сне знала, что она умерла. Последние дни она приходила в жутких обличьях — коричневая и как в «ужастиках». Во снах все больше и больше было страшных зрительных картинок, особенно висящая мать, но все нереально цветное».

За одну-две недели до госпитализации временами чувствовала, что за ней наблюдают и дома, однажды услышала детский плач на улице и почему-то очень испугалась этого. За несколько дней до госпитализации два дня по вечерам слышала голос матери: «Почему ты не идешь за мной?» «Голос был похож на голос матери, но какой-то загробный». Стала вспоминать, что неделю-две назад отец зачем-то точил нож, потом мать однажды позвала ее в час ночи со словами: «Я жить не хочу, звони в больницу». «Не знаю для чего, в последний вечер стала точить нож сама, хотя сначала о самоубийстве не думала». На вопрос отца о самочувствии сказала: «Оставь меня одну!»

В час ночи «поняла, что другого выхода нет и надо умереть». С этой целью начала наносить себе многочисленные порезы шеи, чтобы «разрезать сонную артерию». Вначале резала себя ножом, а затем сменила нож на бритву и наносила порезы как на шее, так и на обоих предплечьях. Несмотря на то что была вся в крови, продолжала наносить себе порезы. Чудом осталась жива, так как некоторые самопорезы на шее находились в 1-2 см от сонной артерии. После нанесения самопорезов «ждала смерти». Отец, обнаружив ночью окровавленную дочь, вызвал «скорую помощь», и больная была госпитализирована после осмотра хирурга в психиатрическую больницу.

В больнице при поступлении была плохо доступна продуктивному контакту, на вопросы отвечала односложно, периодически начинала плакать. Своего состояния не объясняла, характер болезненных переживаний не раскрывала. Предоставленная самой себе, сидела в скорбной позе, не проявляя интереса к окружающему. Совершенной ею суицидальной попытки не объясняла, но сообщила, что и «сейчас есть мысли что-либо сделать с собой», просила окружающих «навсегда усыпить» ее, так как она «не хочет жить». На отделении была плохо доступна контакту, большую часть времени проводила в постели, с больными и персоналом не контактировала, ела выборочно. Однако

ГЛАВА 8

уже спустя несколько дней, после начала терапии, заметно оживилась. Одновременно стали отчетливо проявляться галлюцинатор-но-бредовые переживания, сопровождавшиеся выраженной тревогой. Временами к чему-то прислушивалась, затем вскакивала и бежала к двери, стремилась открыть ее, кричала, что «там кто-то есть». В дальнейшем стала говорить, что все происходящее вокруг имеет к ней «какое-то отношение», в частности разговоры больных и персонала между собой. Отказывалась выходить на прогулки, заявляя, что ее «преследуют, подслушивают и записывают разговоры». Эта же симптоматика выявлялась и на фоне проводимой терапии гало-перидолом и сонапаксом, начатой сразу после поступления пациентки в больницу.

Однако постепенно тревога исчезла, стала спокойнее и доступнее контакту. Заявила, что теперь она «уже хочет жить». В беседах с врачами все более подробно начала рассказывать о характере имевшихся у нее ранее переживаний. (Почти все приведенное выше о начале болезни получено со слов больной.) Сообщила, что она не может точно указать начало болезни, но «все началось еще раньше, задолго до падения брата из окна». Объяснить причины совершенного ею суицида в деталях не могла («было такое состояние, но и сейчас ничего не понимаю, что происходило тогда, был страх, и сходила с ума»).

На фоне проводимой терапии нейролептиками галлюцинаторно-бредовые переживания и тревога исчезли, но критика на протяжении всего оставшегося периода нахождения в больнице была достаточно сдержанной и несколько формальной. Скорее соглашалась с врачами (все происходящее с ней — это болезнь), чем в действительности расценивала те или иные переживания психотического характера как проявления болезни. Постепенно включилась в трудовые процессы на отделении, начала контактировать с больными своего возраста, помогала персоналу в уходе за беспомощными больными.

На свиданиях с отцом вела себя адекватно, тепло его встречала, интересовалась его и брата здоровьем, домашними делами. Высказывала реальные планы на будущее, прежде всего в отношении поиска работы. Сожалела о совершенном ею суициде, однако объяснить случившееся с ней не могла. Вместе с тем обещала принимать дома лекарства, выполнять все указания врачей и обращаться к ним за помощью при ухудшении состояния и появлении мыслей о нежелании жить. В пробном домашнем отпуске вела себя адекватно. На протяжении месяца психическое состояние больной в целом было стационарным. Настроение было ровное, психотических явлений не наблюдалось. Спустя 2,5 месяца после поступления была выписана домой под ак-

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах

тивное наблюдение психиатра по месту жительства на поддерживающей терапии нейролептиками.

В представленном наблюдении ретроспективная оценка имеющегося заболевания не вызывает затруднений. В пользу диагноза шизофрении в данном случае говорит и выраженная наследственная отяго-щенность, и особенности продрома болезни, и так называемые симптомы первого ранга в клинической картине заболевания на этапе его манифестирования. Но диагностика с учетом ретроспективного знания достаточно специфического продрома и переживаний в дебюте болезни, раскрываемых больной в процессе выхода из острого психотического состояния, естественно, существенно отличается по своим возможностям от оценки этого состояния непосредственно на этапе его формирования. Поэтому, несмотря на обнаружившуюся вскоре ошибочность первоначального диагноза «депрессивный синдром», его постановка в тот период, даже при ретроспективной оценке, выглядит достаточно убедительной. Тем более что наличие выраженных эмоциональных нарушений не вызывало сомнений. Еще один аргумент оправдывающего характера: снятие тревожного компонента способствовало своеобразному «расщеплению» сложного синдрома с выявлением (а возможно, и некоторой активизацией) гал-люцинаторно-бредовых переживаний, выступающих в качестве основных так называемых «симптомов-мишеней» для адекватной терапии.

Затруднения в диагностике острого периода болезни, сопровождающегося суицидальным поведением и заведомо неадекватными поступками, не идет ни в какое сравнение со сложностью идентификации психического расстройства (болезни вообще) в продромальном периоде, связанной не только с тем, что в продроме характер имеющихся у больной переживаний непонятен для нее самой, но и с «психологической понятностью» для окружающих внешних проявлений болезни.

Оценка продромального и инициального периодов болезни возможна только в плане ретроспективного анализа имевшихся в тот период переживаний и только в рамках сведений, сообщаемых самой больной. Следует отметить весьма специфический и в чем-то парадоксальный факт: определенное диагностическое значение в данном случае имеет уже то обстоятельство, что на протяжении нескольких месяцев болезнь, по существу, проявляется только в сфере субъективных переживаний на фоне относительно упорядоченного поведения. Практически это означает, что реальное обнаружение болезни окружающими и тем более его адекватная диагностика врачами невозможны (даже при обращении больной).

ГЛАВА 8

Субъективные изменения психического функционирования, ожидание того, что «что-то должно случиться... как будто к чему-то готовлюсь», и другие переживания слишком калейдоскопичны, невыразительны (почти «эфемерны») и вряд ли могут служить «серьезным» основанием для регистрации того или иного психопатологического синдрома. И хотя наиболее часто продром у больных шизофренией определяют астеноневрозоподобные проявления, настоящей четкой симптоматики астенического характера здесь нет. В рамках общепринятой систематики регистров психопатологических синдромов адекватная оценка переживаний больной вряд ли возможна. Это скорее асиндромальное состояние.

Однако в рамках феноменологических представлений, оценивающих происходящее с больными с точки зрения субъективных переживаний с позиций гештальтпсихологии, наиболее адекватный термин для оценки этих состояний был предложен К. Конрадом в его монографии «Начинающаяся шизофрения» (1957). В этой работе автор рассматривает стадии развития целостных психических переживаний начала болезни, включая продром и непосредственно период манифестирования, так как в контексте динамики субъективных переживаний их разграничение практически невозможно. Эти стадии (трёма, апофения и апокалипсис)— развитие расстройства самосознания от чувства несвободы к полной фрагментации «Эго» (для последнего состояния автор настоящей работы в одной из своих публикаций предложил использовать термин «аперсонализация»).Апофения и апокалипсис характеризуют субъективный мир больного на стадии возникновения и дальнейшего развития бреда, что дает достаточно оснований для адекватной оценки этого периода болезни и его проявлений в рамках известных психопатологических синдромов. Однако в рамках трёмы подобный переход от мира субъективных переживаний к адекватной синдромальной оценке этого периода вряд ли возможен.

Поэтому взятый К. Конрадом из сценического лексикона термин «трёма», по нашему мнению, необходим для оценки переживаний начального этапа шизофрении, характеризующегося, прежде всего, специфическим характером восприятия внутреннего и внешнего мира, утратой их единства. Наиболее выразительным и в чем-то даже специфическим названием для этого состояния является термин «трёма». Этим словом актер часто обозначает состояние напряжения, возникающее перед выходом на сцену. Трёма не идентична страху, это своеобразное ожидание «лихорадки при свете». Здесь важен не просто момент ожидания того, «что случится» перед выходом «на подмостки», а чувство (скорее, ожидание) раскрытое™, связанное с начинаю-

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах 379

щейся потерей закрытости мира субъективных переживаний, психической жизни субъекта для других. Это начинающаяся утрата границ «Я», утрата независимого существования объектов внешнего мира, с последующим формированием на этой основе переживаний отношения, лежащих в основе бредового мировосприятия.

Если возвратиться к анализу переживаний начального периода болезни, то, по нашему мнению, наиболее адекватно отражает состояние больной именно термин «трёма». Чувство ожидания у больной — не столько страх, сколько подготовка к чему-то неизвестному. Очень важен момент периодического непонимания происходящего вокруг. Этот феномен отмечался рядом авторов (Каменева Е. Н., 1938, и др.) в начальном периоде формирования бреда в рамках так называемых незаконченных параноидных феноменов. По мнению исследователей, именно переживание «непонимания» зачастую предшествует непосредственному формированию «бредового понимания», бредовой трактовке происходящего вокруг. И чувство ожидания, подготовки к чему-то, и непонимание происходящего — все переживается больным на этом этапе как изменения, происходящие с самим заболевшим.

Однако выразить в адекватных терминах изменения, проявляющиеся в особой окрашенности психических актов, лежащие у самой границы психического в сфере мировосприятия и оцениваемые клинически как нарушения самосознания, больная заведомо не может. Относительно невыраженные объективные признаки изменения состояния больной в тот период (большая «нервность», лежание в постели, периодические нарушения сна и др.) не оцениваются как самой больной, так и окружающими как проявления болезни. Это определяется их абсолютной неспецифичностью и тем более вполне понятной психологической «обусловленностью» четкими психотравмирующи-ми моментами (трудности с работой, «неудачная любовь»).

Постепенно меняющийся характер восприятия окружающего мира и собственных психических актов определяет собой переход от переживаний в рамках нормальной психики к психопатологическим симптомам. Своеобразное предчувствие неизвестного переходит в чувство беспокойства по поводу возможного чтения мыслей больной, отрывочные бредовые идеи отношения и преследования. Объектом болезненных переживаний становится «наиболее закрытая для окружающих» тема — мысли по поводу беременности, которая могла случиться полгода назад и которая заведомо не может здесь выступать как реальный психотравмирующий фактор в инициальном периоде заболевания.

ГЛАВА 8

Практически невозможно разграничение продромальных явлений и непосредственного периода дебюта заболевания, если продром рассматривается с позиций целостного субъективного переживания, а не внешних проявлений болезни. Последние, а это отмечается и у анализируемой больной, сплошь и рядом весьма не выражены и чаще всего объясняются как самой больной, так и окружающими как результат внешних воздействий, но ни в коем случае не связываются с изменениями психофизиологического функционирования мозга и с болезнью. И хотя качественные изменения субъективных переживаний еще не говорят о непосредственном содержании психической жизни, этот (феноменологический) подход к анализу начального периода болезни позволяет в какой-то мере связать динамику формирования конкретной психопатологической симптоматики с продромом.

Непосредственной манифестации болезни предшествует выраженная психотравма. При этом важное значение имеет не просто факт покушения на самоубийство, а характер суицидального акта. Исключительно «жесткий» способ подобного самоубийства — это заведомо эмоциогенный фактор для окружающих, и в первую очередь для родственников самоубийцы. Влияние суицида, совершенного братом, на характер психической жизни больной не вызывает сомнений. Однако это влияние не имеет столь однозначного характера, как это отмечается в рамках реакций, возникающих на фоне здоровой психики.

У анализируемой больной характер переживаний вовсе не отражает содержания психотравмирующей ситуации. Трагедия брата никак не фигурирует в ее переживаниях. Изменив психофизиологическое функционирование мозга (сразу после этого суицида резко учащаются сновидения весьма специфического содержания), психотравма как бы отходит на «закадровый уровень», не фигурируя ни в сновидениях больной, ни в ее самоощущениях или высказываниях (сны отражают другой трагический факт, но пятилетней давности).

Переживания больной, непосредственно предшествующие манифестированию болезни, внешне не отличаются от того, что встречается в рамках здоровой психики. Однако здесь можно заметить и все нарастающие качественные отличия не только содержания сновидений, но и отношения больной к этим психическим явлениям. У нее появляются не просто навязчивые реминисценции трагических картин прошлого, что характерно для посттравматического стрессового расстройства, но происходит своеобразное превращение психических феноменов в психопатологические: сны становятся все более и более реальными, а их содержание приобретает все более угрожающий характер.

Суицидальное поведение при шизофрении и бредовых расстройствах 381

Качественное изменение сновидений предшествует возникновению собственно психопатологической симптоматики. Сначала в сновидениях мать начинает переживаться как находящаяся дома с одновременным знанием того, что она умерла. Затем она начинает звать к себе, вначале в сновидениях, потом в галлюцинаторных переживаниях. Картины сновидений становятся все более устрашающими и все больше выходят за границы переживаний здоровой психики («нереально цветная» висящая мать). Характер и динамика психических переживаний больной непосредственно перед манифестированием болезни отражают все более усиливающиеся нарушения психофизиологического функционирования мозга в рамках «саморазвития» болезненного процесса вне каких-либо внешних влияний.

Период манифестирования болезни — это одновременно и своеобразный пресуицидальный синдром. Дело здесь не во временном совпадении, а в наличии практически всех признаков состояния, непосредственно предшествующего суициду: резкое ограничение внешней активности, обращенность к внутреннему миру, появление в сновидениях и других формах психической жизни темы смерти. Однако не вызывает сомнений, что практически все составляющие пресуицидаль-ного синдрома здесь — это одновременно и явления психопатологии, обусловленные начинающейся болезнью.

Характер имеющихся переживаний, включающих не просто тему смерти, а непосредственный «загробный голос» самоубийцы-матери: «Почему ты не идешь за мной?» — как бы «подводит» больную к самоубийству, показывая совершенный ею суицид как некий закономерный итог развития определенного этапа заболевания. Этот суицид, безусловно, несет своеобразный отпечаток, свойственный суицидальному поведению больных шизофренией. На возникновении суицидального замысла и действиях, связанных с покушением на самоубийство, лежит отпечаток импульсивности. Суицидальные тенденции формируются здесь «за кадром», в подсознании.

Это «закадровое» формирование решения о самоубийстве и придает анализируемому суициду характер импульсивности. Непосредственно в сознании больной не отмечается столкновения суицидальных и антисуицидальных тенденций, борьбы мотивов за и против самоубийства (по крайней мере, пациентка не сообщает об этом после выхода из острого психотического состояния). Вся внутренняя «логика» самоубийства проходит без активной работы сознания и без участия личности. (Больная точит нож, но мыслей о самоубийстве у нее в это время нет.) Однако не вызывает сомнений наличие здесь другой «логики» формирования суицидальных тенденций: несомненная связь




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.