Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Деятельность правоохранительных органов 5 страница



Первая глава этого раздела - "Отдельная личность" начинается с провозглашения равенства всех перед зако­ном, при этом особенно подчеркивалось равенство мужчин и женщин "в правах и обязанностях" (ст. 109). Свобода вы­бора профессии и свобода передвижения, закрепленные да­лее, сопровождались правом эмигрировать за границу, ко­торое могло быть ограничено только имперским законом (ст. 111-112). Принцип равенства трактовался и в смысле равенства "инакоязычных частей населения империи", ко­торые, согласно ст. 113, не могли быть стесняемы "законо­дательными и административными мерами в их свободном национальном развитии" (ст. 119). Неприкосновенность лич­ности и жилища (ст. 115), тайна переписки (ст. 117), свобода слова (ст. 118) сопровождались провозглашением таких пра­вовых гарантий, как предоставление возможности немед­ленного опротестования ареста, запрещение цензуры и пр. Все эти права дополнялись, однако, не только провозглаше­нием гарантий, но и традиционной формулой об исключе­ниях, "допускаемых на основании закона".

Во второй главе этого раздела - "Общественная жизнь" закреплялись такие гражданские права, как свобода собра­ний (ст. 123), свобода образования союзов и обществ (ст. 124) с предоставлением им правоспособности (т.е. прав юриди­ческого лица). При этом в предоставлении правоспособности нельзя было отказать и союзам, преследующим поли­тические, социально-политические и религиозные цели (cт. 124). Это была принципиально новая трактовка права союзов, затрагивающая прежде всего организации рабочих, профсоюзы, которые, по Германскому гражданскому уло­жению 1900 г., относились к "неправоспособным обществам". Право на особое профессиональное представительство по­лучили и чиновники (ст. 130).

Содержание следующей главы этого раздела - "Рели­гия и религиозные общества" стало предметом особенно бур­ных дискуссий в Национальном собрании, закончившихся достижением компромисса. Закрепляя свободу совести (ст. 135), Конституция запрещала государственную церковь (ст. 137, п. 1) и государственную поддержку церкви (ст. 138, п. 1), но сохраняла за церковью статус публично-правовой корпорации, что давало ей право на денежные поступления "соответственно постановлениям земельного законодатель­ства" (ст. 137, п. 4).

"Веймарским школьным компромиссом" определялось и содержание гл. 4 этого раздела - "Просвещение и шко­ла", в котором закреплялась обязательность "всеобщего школьного обучения", по общему правилу, в "народной шко­ле". К единой "народной" системе образования относилась и высшая школа, при этом "руководящим началом... для приема ребенка в определенную школу" должно было слу­жить его призвание, дарование и склонность, а не "имуще­ственное и общественное положение... его родителей" (ст. 145, п. 1). Для обучения детей малообеспеченных семей в средних и высших школах предусматривалось выделение специальных общественных пособий (ст. 146, п. 3).

Сугубо компромиссный характер носили положения и раздела 5 - "Хозяйственная жизнь", в котором главным об­разом рассматривались проблемы наемного труда, отноше­ний между предпринимателями и рабочими. Конституция возлагала на государство обязанность всемерно поддержи­вать развитие предпринимательства, поддерживая при этом "средний класс" (поощрять его путем законодательства "в сельском хозяйстве, промысловой и торговой деятельности" (ст. 164, п. 1), содействовать включению "в общее хозяйст­венное дело" промысловых и кооперативных товариществ, обеспечивать "хозяйственную свободу отдельной личности" (ст. 151, п. 1), свободу договоров в хозяйственном обороте (ст. 152, п. 1), пресекать ростовщичество (ст. 152, п. 2) и пр.

На государство возлагалась особая ответственность в деле "социализации собственности" исходя из принципи­ально новой ее трактовки: "Собственность обязывает. Вла­дение ею должно быть в то же время служением общему благу" (ст. 153, п. 3). Собственность, согласно ст. 153, п. 1, "обеспечивалась Конституцией, ее принудительное отчуж­дение могло быть предпринято только "для общего блага" и на "законном основании". Из этого общего правила допус­кались, однако, исключения в соответствии с имперским законом. Так, в частности, в ст. 156 (п. 1, 2) говорилось о "возможности принудительного отчуждения без вознагра­ждения" и передаче в общественное управление "частных предприятий, пригодных для обобществления", о праве го­сударства, "в случае настоятельной надобности", проводить объединение хозяйственных предприятий для обществен­ных целей (ст. 156, п. 2). Предусмотренное ст. 156 право на­ционализации собственности не было использовано даже в отношении капиталов Имперского банка Германии. Более того, закон 1922 г. об Имперском банке лишил канцлера его былых полномочий в отношении банка, который остался под контролем империи, но руководство им было передано пол­ностью Совету директоров.

В ст. 155 Конституции предусматривался особый кон­троль государства за распределением и пользованием зем­лей с целью предупреждения злоупотреблений и обеспече­ния "каждого немца здоровым жилищем, а всех германских семей, особенно многодетных, домашним очагом и правом работы". Государство наделялось при этом правом прину­дительного отчуждения земли, "для удовлетворения потреб­ности в жилищах, для содействия расселению, для сельско­хозяйственной обработки" (ст. 155, п. 1). При этом "обработ­ка и пользование почвой... землевладельца" закреплялись в Конституции в качестве его "обязанности по отношению к обществу" (ст. 155, п. 3).

Идеи взаимной социальной зависимости и социальной ответственности лежат в основе и других положений этой главы. Статья 116, например, "применение умственных и физических сил на благо общества" относит, к "нравствен­ной обязанности" каждого немца. Это один из характерных примеров того, как Национальное собрание пыталось вве­сти этические ценности в мир экономики и политики.

В Конституции особо подчеркивалась обязанность импе­рии оказывать особое покровительство "рабочей силе". Формы этого покровительства выражались в предоставлении ра­бочим права на свободное объединение в союзы в целях "сохранения и улучшения условий труда без всяких ограничений" (ст. 159), на коллективный договор (ст. 165, п. 1), на соци­альное страхование "для сохранения здоровья, работоспособ­ности, охраны материнства", а также в случае "старости, не­дугов и различных жизненных случайностей..." (ст. 161, п. 1).

В ст. 163 закреплено и право "добывать себе содержа­ние трудом". Однако очевидная иллюзорность права на труд в условиях послевоенной Германии продиктовала соответ­ствующее разъяснение этого права, которое было сведено к предоставлению "необходимой поддержки", то есть посо­бия по безработице.

Сугубо компромиссный характер носили и те положе­ния этой главы, в которых предпринимались попытки ин­тегрировать рабочие Советы, рожденные революцией, в го­сударственную систему. В ст. 165 говорится не только о за­конности деятельности Советов, созданных для представи­тельства интересов рабочих на предприятиях, в отраслях промышленности, на окружном и общеимперском уровнях, но и о создании их объединений с представительными орга­низациями предпринимателей и "иных заинтересованных кругов населения" в форме экономических советов, кото­рым вверялись некоторые контрольные, административные и законодательные полномочия. Имперский экономический совет, например, призван был давать заключения на соци­ально-экономические и хозяйственно-политические законо­проекты "крупного значения" до внесения их в рейхстаг правительством, имел право предлагать правительству за­конопроекты самостоятельно, которые должны были рас­сматриваться в рейхстаге даже при отказе правительства поддержать их.

Декларативные положения этого раздела Конституции для проведения в жизнь нуждались в конкретных социаль­ных программах, закреплении их текущим законодательст­вом. Но они так и остались опережающими время "теорети­ческими построениями, стремящимися к абсолюту", как утверждают немецкие авторы.

Для их осуществления в Веймарской Германии не было соответствующих условий, необходимой экономической базы, должного уровня общественного сознания, а главное, поли­тической стабильности. Более того, текущим законодатель­ством позитивное содержание социальных положений Кон­ституции было впоследствии значительно ограничено. Так, например, введенное в 1919 г. право рабочих на 8-часовой рабочий день было изменено законом 1920 г., допускающим 10-часовой рабочий день. Деятельность производственных советов ограничивалась сферами "содействия разработке новых методов производства", "согласования служебных инструкций" и пр. Закон от 4 февраля 1920 г. прямо запре­щал им "вмешиваться в руководство производством своими самостоятельными распоряжениями" (§ 66).

Политический режим Веймарской республики. По Версальскому мирному договору 1919 г. на Германию были наложены огромные репарационные платежи. Этот долг был для нее непосилен, он падал на плечи трех поколений нем­цев, и только в 1930 г. был снижен и рассрочен союзника­ми.

Временная экономическая стабилизация в 1928 г. сме­нилась разрушительным мировым экономическим кризи­сом, новым резким падением производства, ростом безрабо­тицы. В 1932 г., когда мировой экономический кризис достиг кульминации, промышленное производство сократилось в Германии до 46,7% по сравнению с 1913 г., 30% всего трудо­способного населения потеряли работу и только 15% из офи­циально зарегистрированных безработных получали посо­бия по безработице.

Страна сотрясалась стачками, беспорядками, путчами, террористическими актами, связанными с резкой поляри­зацией социально-политических сил, от крайне правых, представленных набирающими силу националистическими, нацистскими организациями и образовавшейся впоследст­вии фашистской Национал-социалистской немецкой рабо­чей партии (НСНРП), до крайне левых - в лице леворадикальных рабочих организаций и Коммунистической партии Германии, которая становится в это время крупнейшей ком­мунистической партией в Европе.

Вес и значение этих двух партийных полюсов рос вме­сте с их неприятием Веймарской демократической респуб­лики. Для одних она была преградой социалистической ре­волюции и установления "всеобщего равенства", для других - помехой к установлению нацистской тоталитарной Диктатуры.

В глубоко расколовшемся немецком обществе не на­шлось места и консенсусу левых сил, так необходимого в условиях жесточайшего кризиса, угрозы фашизма. Для правоверных немецких коммунистов, проводивших линию Сталина и Коминтерна, социал-демократы были "могиль­щиками немецкого социализма", главными противниками "мировой революции". Они были заняты в основном тем, что разоблачали социал-демократов как агентуру "герман­ского монополистического капитала", "социал-фашистов". Социал-демократы исключали компромиссы с коммуниста­ми, как с партией "узколобого классового доктринерства", действующей по указке "чужой державы", также обвиняя их в пособничестве фашистам. Отсутствие согласия левых сил имело роковые последствия. На выборах в ноябре 1932 г. у них еще оставалась возможность преградить дорогу рву­щимся к власти фашистам. Социал-демократы и коммуни­сты, объединившись, могли занять 221 место в рейхстаге, в то время как у фашистов было 196 мест. Но они упустили эту возможность.

Нестабильность Веймарской республики стала следст­вием не только вышеуказанных обстоятельств. Она была связана также с глубоким неприятием республики большин­ством немцев, считавших ее порождением "позорного" Вер­сальского мирного договора. Чувство национального униже­ния стало благодатной почвой для широкого распростране­ния мифа о "ноябрьских предателях", заключивших Вер­сальский договор. Этот миф широко использовался демаго­гами, требовавшими разрыва Версальского договора, реши­тельной борьбы против неких "темных сил", внутренних и внешних врагов, которые привели Германию к краху. Не случайно именно в это время появляется известная фаль­шивка "Протоколы сионских мудрецов", призванная под­твердить, что в постигшей немцев трагедии виноваты заго­ворщики-евреи, иностранные агенты, поставившие задачу сокрушить мощь Германии, поставить ее на колени.

Основной массе населения, его консервативному массо­вому сознанию трудно было смириться и с тем, что Веймар­ская республика разрушила старый, привычный порядок кайзеровской империи, казавшийся таким прочным и на­дежным. По старым добрым временам тосковала не только бывшая правящая верхушка, но и широкие средние слои населения, которые потеряли в результате кризиса, безу­держной инфляции свой достаток и имущество, не вос­принимали новую, малопонятную, не имеющую ничего об­щего со старыми временами систему ценностей. Между сво­бодой и порядком немцы выбирали порядок.

Ослабляло положение Веймарской республики и отсут­ствие у нее профессиональных защитников среди правя­щего бюргерства и интеллигенции. Отрицательно к респуб­лике относилась, например, подавляющая часть профессу­ры, ученых, правоведов, историков и пр., задающих тон в немецких университетах, а также студентов, которые оста­вались приверженцами монархии, старых порядков. Не слу­чайно впоследствии среди студентов оказалось так много сторонников Гитлера.

Демократический фасад Веймарской республики не опирался на прочный фундамент демократических госу­дарственных институтов не только в силу сохранения ста­рого государственного аппарата, но и изъянов самого кон­ституционного порядка, придуманного в Веймаре без глу­бокого учета обстановки в стране. Так, широкие демокра­тические права и свободы, в частности свобода печати, при отсутствии цензурных ограничений способствовали беспре­цедентному росту шовинистической, милитаристской про­паганды. Литература такого толка фактически захлесты­вала страну. Отсутствие конституционного запрета на дея­тельность партий, сеющих рознь среди немецкого народа, разжигавших национальную вражду, антисемитизм, соз­давало условия не только для роста нацистских организа­ций, но и для легального вхождения НСНРП в веймарскую общественно-политическую и государственную систему.

Роковой ошибкой республики было то, что она не ли­шила власти реакционную военщину, не реорганизовала бюрократический аппарат. Ее не принял сохранившийся кадровый состав рейхсвера, для солдат которого кайзер оставался символом силы и мощи Германии. Армия, под­чиняющаяся, по Конституции, только рейхсканцлеру, фак­тически была бесконтрольной. Она превратилась в самостоятельную активную политическую силу. Выражением полного неприятия рейхсвером Веймарской республики стал поднятый его командованием вместе с праворадикальными офицерскими организациями в мае 1920 г. военный путч Каппа-Лютвица. За счет бывших кадров рейхсвера пополнялись и численно растущие нацистские полувоен­ные организации.

В условиях политической конфронтации и, как следст­вие этого, частой смены кабинетов остававшееся на местах старое чиновничество также было бесконтрольным, и его самостоятельная политическая активность в условиях "не­сменяемости", гарантированной Конституцией (ст. 130), определялась отнюдь не демократическими, а консервативно-монархическими убеждениями. Плохими защитниками де­мократических порядков, да и просто правопорядка, были и старые судейские кадры с их традиционным пониманием права, оправдывающего "железо и кровь", насилие во имя "национальных интересов". Об этом свидетельствуют приме­ры из судебной практики тех времен. Так, за 1918-1922 гг. в Веймарской республике было совершено левыми экстреми­стами 22 политических убийства, все виновные были сурово наказаны, 10 человек - казнены. За это же время правыми террористами было совершено 354 политических убийства, из них только один был сурово наказан, но ни один не был казнен. В 1924 г. нацистский "пивной путч" в Мюнхене, ко­гда фашисты предприняли первую попытку прорваться к власти, закончился заключением Гитлера в тюремную кре­пость, из которой он вышел через 10 месяцев с первыми главами "Майн Кампф", полный решимости готовиться к новым выступлениям.

Слабость политической воли Веймарского государства была связана также с отсутствием единства действий его высших органов власти. Рейхстаг не стал проводником де­мократии, конституционного порядка, так как в нем, осо­бенно в последние годы Веймарской республики, в силу ост­рого партийного противоборства сложилась ситуация пол­ной невозможности образования позитивного большинства, способного предложить народу умеренную программу вы­хода из кризиса. Находившиеся на диаметрально противо­положных флангах партии, имевшие в нем большинство мандатов, резко критически настроенные против правитель­ства, в силу полной противоположности своих целей не были готовы и не были в состоянии взять на себя правительст­венную ответственность.

Частые и необоснованные, особенно в последние годы Веймарской республики, роспуски парламента (парламент мог быть распущен даже из-за не утвержденного им прези­дентского указа, как это имело место в 1930 г.), внушаемые немцам прессой представления о его полном бессилии все настойчивее склоняли массовое сознание к поиску "сильной руки" фюрера.

С бессилием представительного органа было связано и бессилие республиканского правительства, не обладавшего большинством в рейхстаге и не пользовавшегося его дове­рием и поддержкой. Прямым следствием этого стали "пре­зидентские кабинеты", назначаемые президентом по собст­венному усмотрению. В обстановке перманентно вводимого им, на основании ст. 48 Конституции, чрезвычайного поло­жения страна управлялась не с помощью законов, а с помо­щью чрезвычайных указов. В 1932 г., например, президент Гинденбург издал 66 чрезвычайных указов, в то время как рейхстаг, занятый в основном второстепенными дебатами, издал только пять законов. Дисбаланс веймарской государ­ственной машины вел к ее полному разрушению, гибели, что и произошло в результате установления фашистской диктатуры в Германии в 1933 г.

 




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.