Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Декабря 1965



 

Что скажешь?… Говори.

 

Я немного не в себе, потому что получил известие, что мой друг покончил с собой.

 

Расскажи мне об этом. Какой друг?

 

Золотоискатель.

Но у тебя в жизни было много друзей, не так ли?

 

Нет.

Ты поддерживал с ним связь?

 

Это был самый близкий мне человек.

Ты виделся с ним, когда в последний раз ездил во Францию?

 

Нет.

Где он был?

 

О! он бывал по всему миру, недавно был в Африке, везде понемногу.

А откуда он тебе написал?

 

Из Парижа.

Сколько ему лет?

 

Он немного моложе меня.

Что он тебе пишет? У тебя есть его письмо? Дай его мне.

 

Он был бунтарем.

Да.

 

Он не нашел.

Но он был бунтарем в тамасе, мой мальчик. Самоубийство и тамас идут вместе — несознание или глупость.

[Мать смотрит на письма] Он не подписывается, он пишет: «Твой брат, золотоискатель.»

 

Да.

Он интеллектуал?

 

Нет, не совсем. Он человек действия.

[Мать снова «смотрит» на письма] Ты уверен, что он покончил с собой?… Я не уверена. У тебя есть его адрес? Можешь найти его?

 

Да.

[Молчание] Ты еще очень чувствителен к формациям других.

 

Этого человека я хорошо понимаю, я с ним жил. Он совсем не был обычным человеком, принимающим жизнь как большинство людей, устроившихся в жизни.

 

Нет, но он «драматизировал».

 

Вовсе нет. Это человек действия, и он искал золото.

Это видимость.

 

Он относился к очень простому и грубому типу. Он никогда не выказывал ничего, никогда не говорил ничего, а когда он чувствовал что-то, внешне он становился все более твердым. Очень грубый человек, без эстетической утонченности. Просто человек действия, переводящий в действие то, что он чувствует.

 

Нет, он — интуитивный человек. Ты не знал об этом, но он относится к интуитивному типу.

 

Да, в нем было что-то.

Когда я сказала, что он «драматизирует», я не имела в виду физическое; ты возразил мне, но я имела в виду не физическое, я говорила о витальном, и я знаю, о чем я говорю.

 

Витально драматизировал… может быть.

(молчание)

 

У него был вкус свободы. Это довольно редко.

У тебя есть конверт от этого письма? Стоит там дата на штемпеле отправки?

 

Да, 6 декабря, из Парижа.

Каким он был? Низким, высоким? Полным, худым, черным?

 

Довольно низкий, сильный, коренастый, волосы бобриком.

Глаза?

 

Достаточно темные, черные, я думаю.

Волосы тоже?

 

Да. Нос кверху.

(молчание)

Я ругаю себя за то, что не помог ему.

Ты когда-нибудь писал ему?

 

Один раз за два-три года.

 

Это не сыграло бы никакой роли. Происходит то, что и должно произойти — это абсолютное правило.

Происходит только то, что должно произойти. И немыслимо, что может быть по-другому. Следовательно, говорить себе: «Я должен был сделать это…» Это было бы для собственного удовлетворения, но это ничего бы не изменило.

И он не мертв — возможно, он потерял свое тело, это возможно, я не знаю (для меня это вторичный вопрос), но он не мертв.[142]

 

Ты имеешь в виду, что он достаточно сформирован, чтобы существовать на другом плане?

 

Да, он достаточно сознателен.

Я спрашивала о деталях из-за того, что начиная с 5-го декабря до сегодняшнего дня я видела в Витале людей, которые недавно оставили свое тело, и я хотела бы знать, был ли он среди них. В частности, я видела двоих, подходящих под твое описание: приземистые, крепкого сложения, черные волосы и темные глаза. Если бы у меня была фотография, я сказала бы тебе, он это или нет: а так я не могу сказать. Я видела много таких людей — и для меня они не мертвы!

Они остались сознательными, а для меня не мертв тот, кто сознателен.

И если это то, что я думаю, то это кто-то, кто приходил прямо сюда — он приходил прямо к тебе, так что, естественно, я его видела.

Так что!…

 

Нет, я не опечален из-за его «смерти», это не так…

Ты удручен тем, что не сделал того, что, как ты считаешь, ты должен был сделать.

 

Нет… И к тому же, есть страдание, которое это представляет — бесполезное страдание.

 

Ты добавляешь собственное бесполезное страдание ко всем другим! — Я не вижу логики.

Шри Ауробиндо преподнес нам гран-ди-оз-ный урок, я так это восприняла. Когда он ушел, первым делом я сказала: «Теперь может умереть кто угодно, это не будет иметь ни ма-лей-ше-го значения.» И это совершенно верно, это было совершенно верно с того дня.

Не имеет ни малейшего значения.

И сейчас я имею со Шри Ауробиндо такую близость, которую я не имела, когда он жил в физическом теле: он был занят на своей стороне, я — на своей, мы никогда не говорили друг с другом. Мы были очень близки, совершенно близки, насколько это возможно, НА ТОМ ЖЕ САМОМ ПЛАНЕ, ЧТО И СЕЙЧАС. И сейчас, если я хочу что-то знать, когда я хочу получить ответ на вопрос, мне надо только сделать вот так [жест недвижимого молчания], и я получаю ответ. Прежде я могла быть занята в одной комнате, он — в другой, и у меня даже не было времени или возможности спросить его о чем-то.

Это не так, что я одобряю смерть! Я борюсь с ней как только могу, для меня это ложь — смерть и ложь держатся друг за друга. Но… это видимость.

Когда вы принимаете эту ложь, это заставляет вас страдать. Когда вы ее больше не принимаете, вы улыбаетесь. Вы улыбаетесь, вам нечего больше делать, кроме как улыбаться.

 

Это совсем не смерть трогает меня, но…

 

Хорошо, мой мальчик, присядь на минутку, оставайся спокойным, позови своего друга и скажи ему: «Вот. Вот то, что я хотел сказать тебе, вот чему я хотел научить тебя; сейчас узнай это от меня (я имею в виду, от тебя), от моего сознания. Сейчас я ставлю тебя в Свет; сейчас я помещаю тебя в Знание; сейчас усвой все, что ты только способен усвоить», и это все. Ты сделаешь самое лучшее, что мог бы сделать.

Это из-за того, что в твоем внешнем сознании еще есть сомнение в невидимой реальности; дело только в этом, и когда уходит то, что было видно, было осязаемо, это болезненно.

 

Нет, дело не в этом…

Но я говорю тебе: в этом письме была очень сильная витальная формация (оказавшая влияние и на него самого), которая и задела тебя, это нечто вроде… (извини меня за это, потому что я не хочу причинить боль твоей дружбе или твоему воспоминанию), но это нечто вроде драмы, которую он разыграл сам с собой — впрочем, все люди, кончающие самоубийством, разыгрывают ее, все, БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ. Это драма, которую он разыграл с самим собой и которую он очень сильно переживал в витале, и эта формация пришла к тебе с письмом, и она тебя обеспокоила. Я знаю это, потому что моей первой реакцией во время чтения письма была улыбка — улыбка, которую я имею перед драмой в витале. Я совершенно уверена в этом, ты мог бы клясться, что это не так, это не имеет никакого значения. Я совершенно уверена в этом. Он был первой… можно сказать «жертвой», если угодно, первой жертвой драмы, но затем это пришло к тебе, это кинулось на тебя вместе с письмом. Драма в витале. И это драма в витале, все эти вещи являются драмой в витале… Послушай, как раз в эти последние несколько дней — в эти дни между 5-ым и 9-ым декабря — я всегда переживаю минуты, которые я пережила в 1950, и я всегда вижу их в свете обретенного мною знания, и я ВИДЕЛА, я видела, до какой степени боль, печаль, сожаление… особенно сожаление по поводу того, что не сделал того, что должен был сделать, является еще одним абсурдом, поскольку ОБЯЗАТЕЛЬНО делаешь то, что и должен был сделать — что не был тем, кем должен был быть и должен был изменить — но было сделано то, что вы и должны были сделать, потому что невозможно сделать что-то другое, чего бы Господь не заставлял вас сделать, и Он заставляет вас делать то, что одновременно является самым лучшим для целого и самым лучшим для вашего собственного прогресса. Вот так. Так что все сожаления о том, что «я должен был… я не должен был», это все глупости.

Ты понимаешь, я говорю тебе это со всей силой знания, прожитого во всех деталях. Я ЗНАЮ это. И как раз в это время года я знаю это лучше всего, самым живым и самым конкретным образом, и самым мощным.

Все в порядке, он добрый малый, у него хорошая сущность, с ним все будет в порядке. Если он действительно оставил свое тело, мы дадим ему другое. Вот так.

 

Да, он был добрым малым.

Да, это добрый малый. О! Теперь я хорошо знаю это. Сейчас я знаю это. Добрый малый. Очень хорошо.

Но он здесь, витально.

Все в порядке.

Тебе надо только дать ему всю любовь, которую ты имел по отношению к нему, как если бы он физически был рядом с тобой. Ты даешь ему свою любовь, и ты делаешь для него вот так, во внутреннем молчании, то, что ты бы сделал, если бы он был здесь физически — и это не составляет никакой разницы, вот так. Это то, на чем я настаиваю, что это иллюзия — клейкая иллюзия — которая цепляется к нашему сознанию и говорит, что реальность — вот это [Мать щиплет кожу своих рук], но это ложь, это иллюзия, потому что это не является конкретным выражением реальности.

И бунтари (они не знают, они невежественны), они бунтуют из-за того, что вещи не таковы, какими они должны быть, но вместо того, чтобы сказать себе: «Сейчас я буду работать к тому, чтобы вещи стали такими, какими они хотят быть, какими они должны быть», они уходят. Они говорят: «Нет, я не принимаю мир таким, как он есть.» Это очень хорошо. Это очень хорошо, не надо его принимать, никто не просит принимать его, каким он является, но если у вас есть добрая воля, помогите, чтобы он изменился.

Теперь он поймет.

 

Да, это то, что нужно.

Он поймет.

Нет, пока мир не изменился, смерть не имеет никакого значения, а когда он изменится, не будет больше смерти, вот и все. Или же это будет смерть для растений, смерть для животных, смерть для человека (человека как человека), и для них это будет совершенно естественным состоянием, не о чем будет сожалеть.

Смерть, как ее понимают, означает потерю сознания… Это было бы… самым ужасным и чудовищным, если бы это было возможно. Но это невозможно. Если имеешь сознание, невозможно потерять его. Есть вещи, которые еще не имеют сознания, так что они постепенно учатся иметь его; но нельзя потерять сознание, которое уже имеешь, это невозможно. Все смерти мира не могут лишить вас сознания, вот почему я улыбаюсь — попробуй, мой мальчик!

Это невозможно.

Сознание вечно. Сознание божественное, сознание вечное, и НИЧТО не может разрушить его.

Видимости — это другое дело.

И разрушается только несознание (то есть, есть видимость разрушения), но не сознание.

Так что вся драма — вся трагедия, весь ужас, все это — это витальная подделка. Что же, воины Бога не позволяют себе быть задетым этим. Мы улыбаемся: «Да-да! Вы можете устраивать нам большое шоу, нам все равно; разыгрывайте большое шоу, если это забавляет вас.» Мы знаем, что это только шоу — безобразное шоу, если угодно, оно не миленькое, но это только игра.[143]

 

*

* *

 

(Чуть позже, по поводу доктора Саньяла, который отправился в Мадрас на операцию мозга после неудачной операции в Америке)

 

Доктор в Мадрасе…

 

Когда они будут его оперировать?

Я не знаю. Они позвонят.

Прежде всего, они посмотрят, можно ли делать операцию. Потому что американский хирург сказал, что следующая операция стала бы фатальной, так что они примут все меры предосторожности, я полагаю.

Но доктор [Саньял] сказал: «Я лучше попытаюсь и умру…» Ему не хватает веры, чтобы вылечиться без внешних средств, вот что жалко — но у кого хватает веры?… Я не знаю. Есть… есть те, кто имеют эту чудесную милость. У него ее нет: разум, интеллект слишком активны, чтобы она у него была.

Вчера вечером я посвятила ему чуть больше двадцати минут концентрации. Он сидел, а я стояла, держа его руки… Говорят: «Не тяните никогда на себя», но можно тянуть на кого-то другого — я тянула Силу. Это было таким мощным, что его рука продолжала дрожать[144], тогда как моя оставалась неподвижной! Затем, когда это кончилось, я спросила себя, как это было возможно, я не понимала: моя рука, державшая его руку, оставалась неподвижной, а его рука дрожала; я ощущала его тремор в своей руке. Затем я перестала, как, вдруг, все остановилось: он больше не шевелился. И пришло расслабление, расслабление. Я концентрировалась там, на его голове — расслабление. Затем я перестала. Как бы там ни было, время вышло. Значит, ЭТО ВОЗМОЖНО. Но эта нехватка веры, основывающаяся на высшем интеллекте, на высшем разуме, препятствует остановке: проблема сразу же возвращается. Но я видела — я видела: это остановилось. Для меня это было очевидное доказательство.

И я делала это умышленно. Верно, что опасно «тянуть», потому что если сопротивление слишком велико, то что-то разрушается, но больше не было риска, поскольку он сам был готов поехать в Мадрас, чтобы отправиться в другой мир. И я сделала это.

Действительно, даже материально и в сегодняшнем состоянии мира, нет ничего невозможного. Нужна только Санкция Всевышнего. И это Он, кто хотел этого, это Он, кто пожелал. Я, которая не могла держаться стоя больше десяти минут, чтобы у меня не закружилась голова, я оставалась полностью НЕПОДВИЖНОЙ: я не чувствовала ничего, я была вне всякой «кармы»! Потребовалось полчаса, чтобы все остановилось, и, ясно, это имело моментный эффект, то есть, это могло длиться и час, и два часа, я не знаю, но с внутренними вибрациями его существа (нехватка веры и т.д.) это могло быть только кратковременным.

Но это произошло. И это было достигнуто не через наложение: это было через расслабление, с Силой, спускающейся массой, буф! Грандиозной, мой мальчик!… Два-три раза что-то ослабло [в докторе], затем возобновилось: это словно выводилось из мозга, а затем возвращалось в мозг; я выводило это, а затем оно возвращалось. И в последний раз было расслабление. Тогда я сказала: «Спасибо, Господи, благодарю Тебя.»

Сейчас я уверена.

Мы увидим. Возможно, операция убедит его, что это возможно (если доктор из Мадраса тоже убедится, что это возможно). Очевидно, это возможно — все возможно.

Но эти вещи очень интересные… Потому что, когда он был в Америке, я вдруг увидела, что его убьют (после первой операции), и я сразу же сказала: «Я не хочу, чтобы он умер там, это глупо, это глупая история, это поражение, я не хочу.» Я послала ему талисман, который я сама приготовила (чтобы его человеческий интеллект немного поверил), затем я поработала над другим доктором, американский хирургом. И затем, когда Саньял пришел на операцию, хирург сказал ему: «Нет, после вашей первой операции у меня была серия катастроф, фатальных исходов с человеческим смертями; я не хочу делать вам операцию, поскольку чувствую, что она приведет к вашей смерти, поэтому я отказываюсь.» Тогда Саньял сказал: «Я принимаю это, я хочу умереть», а тот ему возразил: «Но я не хочу убивать вас!», и Саньял вернулся сюда. А когда он вернулся, я сказала ему: «Извините, это моя работа!» [Мать смеется].

Теперь мы посмотрим. Если другой доктор имеет доверие, и он тоже заимеет его, тогда все возможно. Но это сделает ни этот другой доктор, ни какой-либо еще: это сделает Господь. Только Он может это. Я сказала Саньялу, когда он вернулся из Америки: «Только Господь может вылечить вас, больше никто.» Тогда он мне сказал: О! Да, но есть средства вмешаться в это.» Я ответила: «Любые средства, какие вы пожелаете, мне все равно!»

 

*

* *

 




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.