Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Октября 1967



Вчера после полудня у меня было переживание в связи с одной женщиной, находившейся в коме в течение шестидесяти пяти дней (!). После пятидесяти или пятидесяти пяти дней комы (вокруг нее была вся семья, но ее сыну уже надо было выходить на работу, и он ушел), вдруг, спустя пятьдесят пять дней, из-за того, что ее сын ушел, она стала звать его, исступленно кричать! [Смеясь] Думаю, они все испугались… И обычные глупые фразы: «Но она же была в бессознательном состоянии.» Я сказала: «Боже мой! Почему вы говорите, что она была в бессознательном состоянии, вы не знаете ничего!… Она не может выражать себя, но она не в бессознательном состоянии.» Она совершенно сознательна, только средства выражения вышли из строя, она больше не может использовать их. И я произнесла большую речь по этому поводу, но ни у кого не было магнитофона, а я не могу повторять дважды одно и то же. Это ясно пришло (Шри Ауробиндо был там) и с совершенно ясной картиной того, что такое смерть… Я не могу повторить это.

В действительности, выражаясь практическим языком (но не более того), то, что люди называют «смертью» — это когда инструмент выражения — инструмент связи со средой и инструмент выражения — испорчен до такой степени, что его нельзя больше использовать, и тогда наступает момент, когда сознание… оставляет его. По всевозможным причинам (в каждом случае есть своя причина), но сознание оставляет инструмент, поскольку его невозможно уже использовать.

Переживание этого было вчера; сегодня это ничто. Это было пережито. Это переживание было таким ясным, таким конкретным, таким очевидным: «Но люди не знают ничего, ничего, ничего!…» Однако сейчас это звучит как банальность.

 

(молчание)

Это видение было таким ясным (не видение: это проживалось, было переживание), это было таким ясным, что содержало в себе смысл творения. Видна была работа сознания дойти до несознательного и сделать его более способным постепенно проявить сознание [жест: как цветок, поднимающийся из земли], с растущими усложнениями, но эти усложнения являются результатом неспособности несознательного — несознательной материи — добавляющей один механизм к другому в надежде воссоздать всевышнюю Возможность. Затем, через все эти усложнения и по мере пропитки субстанции сознанием, необходимость в «механизмах» все уменьшается и становится возможным вернуться ко всевышней Простоте.

Но все это было пережито — было видно — и было таким ясным!

 

(молчание)

И в каждой «жизни», как ее называют люди — то есть, при использовании части организованной материи в том, что называется телом — как это использование нацелено на достижение максимума возможности манифестации (восприятия и манифестации) сознания.

Конечно, это возможно благодаря тому, что в несознательном, на самом дне несознательного, есть сознание; но это философия. Вчера же это было совершенно конкретным, материальным переживанием всего этого.

И индивидуализация составляет часть этого процесса, является необходимостью процесса, поскольку позволяет более тщательное и прямое действие.

И когда Материя станет достаточно пластичной, чтобы трансформироваться под действием сознания — способной к ПОСТОЯННОЙ трансформации — тогда исчезнет эта необходимость оставлять что-то, что уже нельзя использовать или что находится в невозможных условиях. Вот как может быть выработана, по крайней мере, непрерывность существования по воле для переходного существа.

Но вчера было такое впечатление, что сейчас смерть является только старой привычкой, что она больше не необходима. Она существует только из-за того, что… Прежде всего, из-за того, что тело еще достаточно несознательно чтобы (как сказать?), это не «желать», не то слово, не чувствовать необходимости полного отдыха, то есть, инерции. Когда это будет устранено, тогда и не будет неисправимой дезорганизации или, во всяком случае (случайности не рассматривались, но при нормальном ходе событий) не будет износа, порчи, дисгармонии, которые нельзя было бы исправить действием сознания.

Только остаток (но значительный), остаток несознания требует покоя [жест распада]. То, что он называет покоем, является состоянием инерции. Иными словами, это отказ проявлять сознание. Не более того.

Есть также ГРОМАДНОЕ коллективное внушение… отягощающее. Внушение старения… старения, износа и смерти («смерти», как бы там ни было, того, что они называют смертью, но это не смерть — что значит «смерть»? аннулирование не существует, ничто не аннулируется), но, как бы там ни было, внушение оставления формы, поскольку форма отказывается трансформироваться (примерно так) и не восприимчива, и она все больше принимает порчу под громадным весом всего этого коллективного внушения — привычке тысячелетий: «Всегда было так, никуда не денешься.» Большой аргумент. Впрочем, это не верно.

Но в теле есть такая глупость. Например, в каждый момент (в каждую секунду или каждую минуту) есть выбор между продолжением старой привычки и прогрессом к сознанию. Все время так. И через… (как сказать?) вялость (что это?… это не дурная воля, поскольку это глупо; это глупее дурной воли), есть спонтанная тенденция выбирать порчу вместо усилия к прогрессу, и только когда есть нечто вроде немного пробужденного сознания, чтобы сказать: «Но это глупо! Ты прошло через гораздо большие трудности, чем эта маленькая трудность делать усилие к прогрессу», тогда это имеет вес — но не всегда.

Есть нечто вроде пассивного знания (это не так, что тело не знает, как это, оно знает, что это вот так — это вялость), но когда оно знает и делает усилие, это всегда, всякий раз передается через свечение, да, как вибрационные волны, и прогрессирующие клетки — это те, которые имеют все цвета, пестрят всеми цветами: свет, составленный из точек всех цветов. Это те клетки, что выбрали маленькое непосредственное усилие отвергнуть вялость… Но это не при важных событиях: это нечто, происходящее каждую минуту, что касается любой вещи, все время, все время, все время — для всего.

Должно быть, это такая фаза. Я не знаю, сколько продлится эта фаза, но это должно быть фазой, поскольку, очевидно, это переходное состояние. И тогда, когда есть это внутреннее стремление, о!… Я видела эти клетки, они говорят вот так: «О! Не будет ли возможность быть Тобой без усилия?» Тогда приходит такой чудесный Отклик! На несколько секунд это… [жест блаженства], а затем возвращается старая рутина.

Но большая трудность заключается в ментальном наблюдении: в наблюдающем разуме (не личном разуме: наблюдающем Разуме). Это значительно затрудняет все. Если можно чем-то занять разум, тогда легче. Ведь разум — это что-то чрезвычайно тяжелое, сухое, позитивное, уф! логическое, рассуждающее, это ужасно. Ужасно. И еще, в лучшем случае: общие волны полны (особенно сейчас, в наше время), полны сомнения — отвратительного и упрямого сомнения! Они трактуют это как фантастическое воображение.

Есть побуждение говорить разуму: лучше бы ты заблуждался так, а не вот так.

 

(молчание)

Затем, в психологическом строении есть все эти старые вещи, пришедшие от человеческого атавизма: быть рассудительным, быть осмотрительным, быть проницательным… принимать меры предосторожности, предвидеть, о!… Все это, составляющее ткань обычного человеческого равновесия. Это так мерзко. И это так, вся ментализация клеток такова, полна этого, и не только на собственный манер, согласно своему опыту, но и на манер бытия родителей, бабушек и дедушек, окружающих людей и… ох![193]

 

 




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.