Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ЗАГАДОЧНАЯ НАДПИСЬ НА ДОСКЕ ОБЪЯВЛЕНИЙ





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

 

 

Уильям Картрайт вернулся в кабинет врача и огляделся по сторонам. Кислота почти перестала шипеть, хотя зловоние еще сохранялось. Он посмотрел на комок замазки, лежащий на полу посреди осколков бутылок, сбитых с каминной полки. Картрайт потер лоб рукой и сказал:

– Хорошо, что у меня оказалась при себе замазка.

– Если бы не вы, я бы…

– Спокойно! Кстати, я вовсе не собирался швырять ее в вас!

– Из-звините. Ничего не могу с собой поделать.

– Вам сейчас не повредит глоточек бренди. Пошли отсюда, попробуем отыскать что-нибудь спиртное.

Монику не так легко было сбить с толку.

– Но откуда вы узнали? – спросила она. – То есть… как вы догадались, что делать? Откуда вы знали, что будет?

– Потому что это я все придумал.

– Вы… придумали?!

Картрайт с горечью хмыкнул; в другое время Монике показалось бы, что он выглядит нелепо. Он упорно отводил от нее взгляд.

– Все придумал я, – повторил он, кивая в сторону переговорной трубы. – Хитроумное устройство, которое едва вас не убило, – мое изобретение. Мы использовали его в фильме про врача-убийцу. – Он пошевелил затекшей шеей. – В глубине моей пророческой души я всегда боялся, что такое может случиться на самом деле. Помните – десять или пятнадцать минут назад Том Хаккетт позвал нас с Говардом Фиском к себе, а вы остались с Фрэнсис?

– Да.

Картрайт посмотрел на переговорную трубу.

– Том позвал нас, – сказал он, – чтобы сообщить: из запасов главного электрика пропало около литра серной кислоты.

– И?..

– Из них в злополучный графин налили около четверти. Естественно, нам захотелось узнать, что случилось с остатком. Поскольку у кого-то нездоровое пристрастие к серной кислоте, ситуация достаточно серьезная. Даже нашего невозмутимого Говарда слегка проняло. Они решили, что сегодня больше снимать не будут, и распустили техперсонал до завтра.

– Помню. Я видела, как они уходили.

– Потом мы, те, кто остался, разделились и отправились искать остатки кислоты. Я сразу пошел сюда. Когда я заметил свет в том окне, мне сразу стало не по себе. А когда я увидел, что вы стоите возле трубы, прижавшись к ней щекой…

Картрайт снова замолчал. Моника смотрела на него с неподдельным ужасом.

– Вы… сказали, что п-придумали выливать кислоту в переговорную трубу?

– Ну да.

– Знаете, – прошептала Моника, – вам нельзя находиться среди нормальных людей. Вас надо изолировать от общества! Вы опасный тип!

– Ладно, ладно! Я согрешил, каюсь, – ответил Картрайт. Он поднял руки, прижал пальцы к вискам и покрутил ими. – По сатанинскому наущению. Грязные шутки на заказ, орудия убийства. Разработка, доставка, гарантия Уильяма Картрайта, эсквайра. Признаю ошибку, больше так не буду. Вы довольны?

– Вы порезались!

– Прошу вас, мадам, оставьте мою руку в покое.

– Да не глупите вы!

Глубоко вздохнув, Картрайт встал в оборонительную стойку, как человек, который собирается ударить клюшкой по мячику. Руки он убрал за спину.

– А теперь будьте добры, скажите, что вы здесь делаете?

Моника все ему рассказала. У нее не было сил ничего скрывать. Картрайт смерил ее недоверчивым взглядом.

– За вами посылал Том Хаккетт?

– Так сказал мальчик-посыльный. Я тоже ему не поверила, но…

– А он видел Тома?

– Не знаю. Я спросила его, где мистер Хаккетт, и он ответил, что не знает. А еще он что-то упоминал о доске объявлений…

– Так вот в чем дело!

– Что такое? О чем вы?

Картрайт уставился в пространство.

– Доска объявлений, – заявил он, выходя из транса, – находится у входа в съемочный павильон. Вы ее заметили?

– Нет.

– Посыльный сидит у двери на страже. Теоретически ему полагается впускать и выпускать посетителей. Но он еще выполняет мелкие поручения и передает просьбы, хотя из павильона ему выходить нельзя. Если вам что-то нужно, а он как раз на минутку вышел, вы просто берете мел и пишете свои распоряжения на доске… Понимаете? Когда мальчика не было, кто-то написал: «Пожалуйста, попросите мисс Стэнтон прийти туда-то и туда-то». И подписался: «Т. Хаккетт». Если выключить лампочку над доской, никто не увидит лица написавшего. Ставлю пятерку, все именно так и было.

Потом злоумышленник все подготовил. Он пришел сюда, зажег газ. Поднялся с бутылью серной кислоты на второй этаж. Он знал, что вы придете в эту комнату. Он знал, что вы подойдете к переговорной трубе. А хуже всего то, что свой план мерзавец позаимствовал у меня!

Моника отступала все дальше назад, пока не прислонилась к стене.

Невозможно! Не может быть!

Она живо представила, что случилось бы, не швырни в нее Картрайт замазкой и не заставь отскочить. Отвращение быстро сменилось изумлением. Ей показалось, будто комната ее душит; в некотором смысле так и было.

– Но кто?..

– Не знаю, – ответил Картрайт, поглаживая бороду. – Не знаю.

– И почему? То есть… почему именно я? – Потрясающая несправедливость! – Зачем кто-то хотел облить меня кислотой? Я ведь… никому ничего плохого не сделала. Я здесь даже никого не знаю!

– Прошу вас, успокойтесь.

– Произошла ошибка, разве вы не понимаете? Иначе и быть не может. Видимо, здесь ждали кого-то другого. Но все равно – не понимаю, как такое могло произойти. Мальчик сказал: «Мисс Стэнтон». Он отчетливо произнес мою фамилию.

– Тише, – перебил ее Картрайт. – Кто-то идет.

Он сделал быстрое движение рукой. Снаружи, из-за разбитого окна, послышались торопливые шаги. В свете газового рожка, пляшущего от любого дуновения воздуха, над подоконником возникла чья-то голова, вернее, часть головы: волосы, лоб, глаза и верхняя часть носа. Глаза, светло-голубые и блестящие, когда на них падал свет горелки, смотрели прямо на них.

– Мне показалось, я слышал шум, – произнес новоприбывший. – Что-то случилось?

Картрайт нахмурился.

– Еще как слышали, – ответил он. – Шум был сильный. Извините. Кстати… как мне вас называть? Мистер Гагерн, герр Гагерн или барон фон Гагерн?

 

 

Вид лица, как будто наполовину срезанного подоконником, заставил Монику вжаться в стену – не потому, что у человека был устрашающий вид, но потому, что он был ей незнаком. Благодаря румянцу его лицо казалось молодым. Но соломенного цвета волосы, зачесанные на косой пробор и прилизанные, уже редели и седели у висков. Лоб избороздили длинные тонкие горизонтальные морщины.

Незнакомец говорил по-английски не просто хорошо, но безупречно, хотя и медленно.

– Зовите меня как хотите, – с серьезным видом ответил он. – Лично мне больше нравится обращение «мистер Гагерн».

– Мистер Гагерн, это мисс Стэнтон.

Зрачки над подоконником сместились вбок. Внизу щелкнули невидимые каблуки.

– Мисс Стэнтон только что обнаружила кислоту, – пояснил Картрайт.

– Не понимаю…

– Войдите сюда и сразу все поймете. Кто-то проделал штуку, описанную в «Развлечении врача». Под ложным предлогом сюда вызвали мисс Стэнтон, вылили кислоту в переговорную трубу и сбежали. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, она бы сейчас с нами не разговаривала.

Лицо Гагерна вдруг покрылось густым румянцем, как у школьника. Повернувшись спиной к окну, он закричал:

– Сюда! Сюда!

Удивительно, до чего тихо вдруг стало в павильоне. Уху не хватало вечного звяканья, грохота, скрежета, шума голосов. Хотя Гагерн крикнул негромко, голос его в тишине показался оглушительным – как будто рушились деревянные переборки. Откуда-то издалека застучали, приближаясь, шаги.

Но Гагерн не настолько утратил достоинство, чтобы лезть в разбитое окно. Он обошел декорацию кругом и вошел через парадную дверь.

Картрайт рассказал ему, что случилось.

– Не нравится мне это. – Гагерн покачал головой.

– А вот мне, наоборот, нравится, – сквозь зубы процедил Картрайт. – Просто здорово!

– Нет, я хочу сказать, это неразумно. Вот что меня тревожит.

– Мисс Стэнтон тоже слегка встревожена.

– Да. Простите, – серьезно заявил Гагерн.

Он повернулся к Монике, снова щелкнул каблуками и улыбнулся. У него оказалась на редкость подкупающая улыбка. Она осветила и облагородила его лицо, сделав режиссера на десять лет моложе и словно убрав седину из его гладких желтых волос. Курт фон Гагерн был жилистым мужчиной среднего возраста, облаченным в синий свитер и рубашку с открытым воротом. Он старался не нарушать приличий во всем, даже в мелочах. И все же чуткой Монике показалось, будто в глубине души Гагерн не уверен в себе – а может быть, с ним что-то не так. На руках у него были темные лайковые перчатки; он поднял их вверх, ладонями наружу.

– Дело не в том, что я бесчувственный сухарь, – пояснил он. – Просто я встревожен.

– Я не обиделась.

– Вам очень не повезло. В то же время… – голубые глаза посмотрели на Картрайта, – вы говорите, что видели, как все случилось?

– Видел.

– Наверное, вы видели и того, кто вылил кислоту? Он ведь находился в комнате наверху.

– Нет. Там было темно.

– Жаль. – Гагерн покачал головой. – Очень жаль. – Он снова покачал головой. – А может, вы заметили кого-нибудь неподалеку? Или видели, как кто-то убегает?

– Нет. А вы?

– Что, простите?

– Я спросил, а вы никого не заметили? Вы ведь подошли сразу после того, как все случилось. Вот я и спросил, не заметили ли вы кого-нибудь.

Хотя Картрайт говорил небрежно, выражение лица у него было не такое невозмутимое, «покерное», как ему хотелось. С самого появления Гагерна Картрайт не сводил с него такого напряженного, пристального взгляда, что респектабельный немец забеспокоился. Он то бледнел, то краснел. Казалось, он не знал, куда девать руки.

Наконец, Гагерн, видимо, решил, что Картрайт шутит.

– Нет, – улыбнулся он. – Я никого не видел, кроме моей жены. Она шла напрямик через улицу декорации тысяча восемьсот восемьдесят два и сломала о камень каблук.

– Я не имел в виду Фрэнсис.

– Тогда кого же вы, прошу прощения, имели в виду?

– Никого, никого.

В воздухе повисло напряжение. По комнате распространился ужас, атмосфера в ней стала столь же неприятной и пугающей, как инструменты врача. Картрайта спасло от конкретного ответа появление мистера Томаса Хаккетта, который с уверенным, хотя и расстроенным видом вошел через парадную дверь и гостиную.

Мистер Хаккетт бросил всего один взгляд на проеденный кислотой пол и поморщился от запаха горелого металла, идущего из переговорной трубы. Его смуглое лицо исказила болезненная гримаса; гримаса стала еще глубже, когда Картрайт закончил повествование.

– Погодите, погодите-ка! – Он, словно гипнотизер, помахал рукой перед носом рассказчика. – Когда все случилось?

Картрайт бросил взгляд на часы.

– Ровно в десять минут шестого. Благодаря особенностям моей профессии я могу назвать тебе время с точностью до минуты. А что?

– Знаешь ли, Билл… Но ведь это невозможно!

– Говорю тебе, было десять минут шестого. Неужели ты сам не в состоянии определить время? Разве ты не слышал звон разбитого стекла? Да от него и мертвый проснулся бы! Вот тогда-то все и случилось.

Мистер Хаккетт задумался.

– Да, верно. И все же – невозможно!

– Почему?

– Потому что, – ответил продюсер, – здесь никого нет, кроме тебя, мисс Стэнтон, Фрэнсис, Курта, Говарда и меня. Все остальные уже ушли.

Картрайт закрыл глаза, но тут же снова их открыл.

– Ты уверен? Точно?

– Господи, ну конечно! Я видел, как они уходили. Я стоял у двери в студийный павильон и пересчитывал уходящих. Разве ты не понимаешь? Мне надо было убедиться, что никто тайком не вынес отсюда бутыль с кислотой! Говард распустил техперсонал ровно в пять. С ними ушли и гример, и Джей Харнед – он временно замещал ассистентку режиссера, которой сегодня нет, – и Дик Коньерс, и Энни Макферсон, и горничная Фрэнсис. Все остальные рабочие – члены профсоюза; их рабочий день в любом случае заканчивается в пять. Посетителей я разогнал – разве ты не заметил? Я велел обыскать павильон, чтобы убедиться, что никто не спрятался. Запер раздвижные двери…

– Но к чему такие предосторожности?

– Саботаж, дружище. Саботаж, или я съем свою шляпу! Последними уходили старик Ааронсон и Ван Гент из «Рэдиант Пикчерз», которые случайно забрели к нам. Их я, как ты понимаешь, выдворить не мог, но они ушли в пять минут шестого. Потом я поставил на дверь замок со звукозаписывающим устройством. Так что здесь, кроме нас шестерых, нет ни души. Билл, ты, видимо, что-то напутал со временем!

– Нет, – покачал головой Картрайт. – Было десять минут шестого. – Он повернулся к Гагерну: – Вы не согласны?

Гагерн покачал головой.

– Извините, я не смотрел на часы. Но я согласен: по-моему, было приблизительно десять минут шестого.

– Погоди-ка, Том, – вспомнил вдруг Картрайт. – Как насчет посыльного?

– А?

– Джимми… не помню фамилию. Мальчик-посыльный на входе. Он ушел с остальными?

– Да. Он…

Мистер Хаккетт вдруг замолчал. Он поднял широкую короткопалую ладонь, нервно потер гладко выбритый подбородок, пригладил усы. Потом глаза оживились. Он щелкнул пальцами.

– Вспомнил! – объявил он. – Так и знал, было что-то еще. Если хочешь увидеть окончание всего дела, пойдем. Пошли со мной.

Моника рада была, наконец, выбраться из кукольного домика. Ей невольно захотелось схватить Картрайта за руку; удержавшись от порыва, она пошла сбоку от мистера Хаккетта. Продюсер двигался энергично, выкидывая вперед колени, словно занимался спортивной ходьбой на длинную дистанцию. В тишине их шаги по искусственной брусчатке отдавались особенно гулко, отдаленно напоминая цокот лошадиных копыт. Моника пожалела, что мистер Хаккетт так много говорит.

– Курт, послушай. Пожалуйста, найди Фрэнсис. И Говарда. Не знаю, где они. Возможно, где-то прячется злоумышленник. Скорее всего, так и есть. Ты их поищешь? Вот и молодец. А вам – сюда.

Они подошли к выходу из павильона. Это тамбур с двумя звуконепроницаемыми дверями. В одном углу размещались табельные часы; стрелки показывали двадцать минут шестого. В другом углу, под маленькой черной доской, висел ряд ящичков, заваленных бумагами. В полумраке Моника различала все лишь в общих чертах, пока мистер Хаккетт не включил лампочку над доской.

На ней мелом кое-как было написано: «Передайте даме, которая пришла с мистером Картрайтом, чтобы немедленно нашла меня в 1882 (дом врача, задняя комната). Т. Хаккетт».

Т. Хаккетт откашлялся.

– Видите? – спросил он.

– Я-то вижу, – мрачно ответил Картрайт. – Ты этого не писал?

– Нет, нет, конечно нет!

– Но раз ты в районе пяти часов стоял у выхода, значит, ты видел, кто писал?

Мистер Хаккетт обдумал слова приятеля. Он ткнул пальцем в доску под словами и обернулся. Его черные взъерошенные волосы блестели, как будто были намазаны вазелином.

– Не видел я, кто что писал. Да и, если вдуматься, как мне было увидеть? Я стоял с другой стороны, под табельными часами. Кажется, я даже не замечал доску; не помню, горел над ней свет или не горел. И потом, откуда нам знать, когда это написали?

– Да, но когда ты впервые увидел надпись?

– Всего несколько минут назад, перед тем как услышал крик со стороны декорации номер 1882… Кстати, кто кричал?

– Гагерн.

– Я так и думал. – Продюсер кивнул. – Конечно, я слышал звон разбитого стекла. Но в то время я стоял в противоположном конце павильона и ждал вас; потому-то я точно и не мог определить, откуда доносится шум. Я вернулся сюда проверить, не ждете ли вы меня у двери. Включил свет и увидел надпись. Сразу после того закричал Гагерн. Его нетрудно было вычислить. Но мне и в голову не пришло, что случилось что-то плохое! В конце концов, в павильоне остались только…

Вдруг он осекся.

– Да, – кивнул Картрайт. – Нас осталось только шестеро.

Откуда-то издалека послышался металлический голос Гагерна – он звучал гулко и с каким-то металлическим призвуком, как будто Гагерн говорил в мегафон; его крик во второй раз нарушил тишину студийного павильона. От неожиданности все вздрогнули. Он кричал:

– Мистер Хаккетт! Прошу вас! Идите сюда! Моя жена ранена!

Продюсер облизнул пересохшие губы.

– Вот и конец, – произнес он после паузы, вытирая лоб тыльной стороной руки. – Он достиг своей цели, верно? Теперь уже никто не сомневается в том, что имел место саботаж?

– Не стирайте надпись! – отрывисто бросил Картрайт, когда его спутник сделал инстинктивный жест. – Это настоящая улика. Написано письменными буквами. Почерк можно опознать.

– К черту почерк! – возразил мистер Хаккетт. – Бежим!

Но когда они, запыхавшись, подбежали к каюте океанского лайнера, где приветливо мерцали огоньки, ничего тревожного они не нашли. Говард Фиск, высокий, добродушный, по-отцовски (если не сказать – по-матерински) заботливый, откашливался, стараясь, чтобы его тихий голос можно было расслышать. Фрэнсис Флер с раздраженным выражением на обычно безмятежном лице сидела на складном стуле и энергично растирала себе колено.

– Курт, – заявила она, – не стоит поднимать такой шум! Дело выеденного яйца не стоит. Всего лишь царапина! – Она обратилась к вновь прибывшим: – Я сломала каблук, и мне хватило глупости ходить в тех же туфлях. Я упала… Курт, хватит же!

– Дорогая, ты храбрая женщина. Но я знаю, что у царапин могут быть очень серьезные последствия. Мне даже известны случаи, когда они переходили в рак. По-моему, нужно послать за врачом.

– Курт, милый, но ведь это пустяки! Посмотри сам.

– Милая, прошу тебя, не показывай колено при посторонних. Это нескромно.

– Хорошо, дорогой.

Говард Фиск, на которого супружеская перепалка не произвела, по-видимому, никакого впечатления, тем не менее выказал некоторую неловкость, отчего его стало слышно за три метра.

– Да, да, – сказал он. – Очень жаль, несомненно. Но мы, кажется, имеем дело кое с чем похуже царапины. Послушайте, Хаккетт. Мисс Стэнтон… То, что рассказал Гагерн о проклятой кислоте, – правда?

– Боюсь, что да, – ответила Моника.

– Но кто же, во имя всего святого, захотел бы совершить покушение на вашу жизнь?

Наступило молчание; все смотрели на Монику. Моника испытала потрясение, увидев, как Курт Гагерн, стоявший за спинкой стула Фрэнсис Флер, наклонился и прижался губами к плечу жены.

– Говорю вам, это саботаж! – заявил мистер Хаккетт. Он выглядел спокойнее, и, как ни странно, у него был даже довольный вид. – Нечто подобное я и ожидал с тех пор, как мы начали снимать «Шпионов на море». Помните, что произошло в Голливуде, когда они снимали первый антинацистский фильм? Наша картина для них как кость в горле, помяните мои слова. Посмотрите, сколько у нас иностранцев! Их целые полчища! Должно быть, среди нас находятся сотни тайных агентов (не принимайте на свой счет, Курт). Им наша картина не по душе. И вот…

– И вот, – перебил его Говард Фиск, – они попытались ослепить и изуродовать девушку, которая не имеет к данному фильму никакого отношения!

– Вот именно.

– Но зачем?

– Чтобы мы вызвали полицию. Тогда съемки «Шпионов на море» поневоле прекратятся. Но я, ей-богу, намерен позаботиться о том, чтобы никакой полиции здесь не было!

– Но, мой дорогой Хаккетт, – принялся дружески увещевать его режиссер, – ваши доводы неразумны. Даже если вы обратитесь в полицию, съемки «Шпионов на море» не прекратятся.

– Не прекратятся?!

– Нет, да зачем им прекращаться? Мисс Стэнтон никак не связана с картиной. Присутствие полицейских здесь, в студийном павильоне, не остановит съемки фильма, который их не касается. А если ваш вымышленный саботажник пытался сорвать съемки «Шпионов на море», облив кого-то кислотой, почему он тогда не выбрал жертвой кого-то из исполнителей главных ролей?

Снова наступила тишина.

В ходе перепалки Уильям Картрайт не произнес ни слова. Вопреки запрету курить в павильоне, он набил свою шерлок-холмсовскую трубку и закурил. Однако его выходка осталась незамеченной.

– Все сводится к одному, – заявил Фиск, на некоторое время задумавшись. – Что бы ни случилось, вопрос заключается в следующем: зачем вредителю нападать на мисс Стэнтон? – Он огляделся по сторонам. – Ведь вы… не знаете никого, кто хотел бы… кто желал бы вам зла?

– Нет, клянусь!

– И до сегодняшнего дня вы никого из наших не видели?

– Нет.

Режиссер улыбнулся:

– А может, вам известна какая-нибудь государственная тайна или опасные сведения о ком-либо?

– Ничего подобного мне не известно.

Режиссер сделал шаг по направлению к ней. Монике показалось: если он положит руку ей на плечо и доверительно склонится над ней, она закричит. Бледно-голубые глаза Курта Гагерна тоже впились в нее; белки сверкали, когда на них падал свет. Монике показалось, что нервы ее распиливают пополам – медленно, с оттяжкой.

– Значит, ничего другого не остается. – Фиск пожал широкими плечами. – Уж слишком выходка мерзкая, чтобы считать ее чьей-то глупой шуткой. – Он взволнованно поправил очки-половинки. – Либо у нас орудует псих с криминальными наклонностями, либо, что кажется более вероятным, мисс Стэнтон позвали к декорации по ошибке, приняв за другое лицо.

– Нет, – сказал Уильям Картрайт. Все закричали, но он поднял руку.

– Никакой ошибки не было, – заявил он. – Даже если мальчишка-посыльный напутал – а он не напутал! – сейчас я объясню, почему никакой ошибки не было и быть не могло. – Он вынул трубку изо рта и посмотрел на Монику. – Ведь на улице перед домом доктора было темно?

– Да, конечно.

– Но не слишком темно? Например, вы легко могли разобрать фамилию врача на бронзовой пластинке?

– Да, помню, я так и поступила.

– И вы бы узнали в лицо любого встречного – скажем, с трех-пяти метров?

– Да, наверное.

Картрайт снова заглушил возражения.

– Свинью, которая покушалась на вашу жизнь, назовем для удобства убийцей. Так вот, никакой случайности! Убийца намеренно все подстроил. Он ждал ее. Видел, как она приближается, глядя из окна второго этажа. В кукольном домике второй этаж находится на высоте не более трех метров. Ему необходимо было видеть, с кем он имеет дело. Правильно?

Мистер Хаккетт не выдержал:

– Ах, ради всего святого! Хватит с меня твоих детективных романов! Что ты имеешь в виду?

– Детективные романы ни при чем, – возразил Картрайт. – Убийца покушался на ее жизнь. Далее. Сколько всего женщин было сегодня на съемочной площадке?

– Четыре, – задумчиво ответил Говард Фиск. – Если не считать мисс Стэнтон, три. Фрэнсис, ее горничная и Энни Макферсон.

– И все?

– И все.

– Да. И каждая из них, как вы помните, была в ярком костюме, благодаря которому их трудно было перепутать. На Фрэнсис было благородное золотое вечернее платье – как и сейчас. На Макферсон была белая форма стюардессы и белая пилотка. На горничной Фрэнсис были обычные кружевная наколка и передник. А если учесть к тому же, что ни одна из них не похожа на Монику Стэнтон ни лицом, ни фигурой, ни одну из названных дам невозможно принять за нее по ошибке. По какой-то непонятной для меня причине убийца испытывает к ней беспричинную ненависть; и вот вам результат – попытка облить ее кислотой.

Говард Фиск почесал затылок и хмыкнул.

– Слава богу, это была не я, – вдруг заявила Фрэнсис Флер. Она тут же опомнилась и улыбнулась Монике. – Нет, моя дорогая, не то чтобы я хотела, чтобы убийца покушался на вас… Но серная кислота! Бр-р-р!

– Все вполне понятно. – Гагерн неловко переминался с ноги на ногу. – Нечасто я соглашаюсь с вами, мистер Картрайт. Иногда ваши суждения кажутся мне дикими, нелепыми и совершенно не подходящими для экранизации. Но в данном случае я готов признать вашу правоту.

– Спасибо.

– Я говорю от всей души, мистер Картрайт, – отрывисто заявил Гагерн, щелкая каблуками. – Однако… стоит ли пугать мисс Стэнтон еще больше? Она и без того напугана.

Невыносимый Картрайт продемонстрировал всю свою низость.

– Пугать? – повторил он. – Если от того выйдет толк, то да. Я сам так перенервничал, что едва могу держать трубку. А вы разве нет? Пугать ее?! Да я, наоборот, хочу убедить мисс Стэнтон, чтобы она как можно скорее убиралась из «Пайнема» и держалась отсюда подальше – на случай, если наш шутник захочет повторить.

– Ничего подобного! – вскричала Моника. Однако, хоть она и храбрилась, страх холодными щупальцами сжал ее сердце.

– Ну, на то ваша воля.

– Если вы хотите убрать меня, – заявила Моника, – чтобы самому писать сценарий вашего нелепого и глупого детектива, тогда…

Час назад она бы не пожалела о том, что у нее вырвались такие слова. Сейчас, в тот же миг, как слова слетели с ее губ, она тут же готова была отдать все на свете, лишь бы не произносить их. Черт побери! Черт, черт, черт!

Картрайт ничего не ответил. Он посмотрел ей прямо в глаза. Потом сел на складной стул и выпустил изо рта клуб дыма.

– Все это очень мило, – проворчал мистер Хаккетт, – но весьма скверно. Мне казалось, из происшествия можно вытянуть отличную газетную статью. Но теперь я передумал; статья только привлечет к нам нездоровый интерес. Главное же в другом. Что нам теперь делать?

– Меня не спрашивайте, – поморщился Картрайт. – Вы – Аладдины, обладатели тысячи волшебных ламп. А я всего лишь один из сценаристов, нижайшее из пресмыкающихся на киностудии.

(Обиделся, дьявол его побери!)

– Да, знаю, – серьезно ответил мистер Хаккетт. – Но тебе кое-что известно о таких делах. Что же нам делать?

– Для начала, – ответил Картрайт, – необходимо выяснить, кто из нас баловался с серной кислотой.

– Из нас?!

– Естественно.

Под сводами ангара одновременно зазвучали четыре возмущенных голоса. Точнее, три, так как сказанного Говардом Фиском никто не услышал. Однако вскоре ситуацией овладел именно режиссер.

– В словах Картрайта есть смысл. – Он улыбнулся. – Вот именно, есть! Мы, конечно, понимаем, что это чепуха, но давайте все откровенно обсудим.

– Давайте обыщем павильон. Так будет лучше. – Мистер Хаккетт закатил глаза. – Здесь кто-то прячется. Вы это знаете. Я это знаю. Все другие предположения…

– А по-моему, – возразил режиссер, – нам следует начать с того, что мы припомним все наши передвижения в то время, когда… во время происшествия. Алиби! Так ведь это называется? Итак, действуйте, мой юный Шерлок Холмс. Разве не такой вопрос задаст в первую очередь настоящий сыщик?

– Кстати, – с улыбкой вмешался Гагерн, – вряд ли мистер Картрайт имеет честь знать настоящих сыщиков?

Картрайт поднял на него глаза.

– Я имею честь, – ответил он, подражая напыщенному стилю Гагерна, – быть знакомым только с одним полицейским. Его фамилия Мастерс, и он старший инспектор уголовного розыска столичной полиции. Чего бы я ни отдал, только бы обсудить с ним наше происшествие наедине! Интересно было бы также услышать мнение его большого друга из правительства, с которым я не знаком.

– Не отклоняйтесь от темы! – приказал мистер Фиск. – Алиби. Разве алиби – не первое, о чем спрашивает настоящий сыщик?

– Нет, – ответил Картрайт.

– Нет?

– Сомневаюсь. – Картрайт пожал плечами, задумчиво озирая роскошную каюту океанского лайнера. Сейчас, когда свет был пригашен, она выглядела не столь ослепительно, но все равно роскошно благодаря подбору цветов: белый, розовый, золотой. По каюте плыл клуб дыма из его трубки. – Настоящий сыщик, – продолжал он, – возможно, поинтересуется, кто строил декорацию.

– Что?!

– Обстановку каюты, – сдавленным голосом ответил Гагерн, – воссоздавали, как принято, по фотографиям. Поскольку предполагается, что корабль немецкий, мы взяли снимки «Брунгильды». Я руководил расстановкой мебели и всем прочим.

– Как обычно, – добавил Картрайт.

Гагерн вышел из-за стула жены. Она сжала его руку и посмотрела на него; он улыбнулся в ответ. На лице его появилось не столько виноватое, сколько смущенное выражение, смешанное с раздражением.

– Мистер Картрайт! – заявил он. – Я старался быть с вами терпеливым. У вас есть основания жаловаться на меня?

– На вас? Нет!

Гагерн поморгал.

– Тогда в чем…

– Я только говорю, – заявил Картрайт, – что чую на съемочной площадке кровь и что шутник, укравший серную кислоту, не остановится на одном шаге.

– Вам нравится быть странным.

– Откровенно говоря, ужасно нравится!

– Курт, – вмешалась Фрэнсис Флер, – он не шутит. Я его знаю. Он что-то выведал, а нам не говорит.

Мисс Флер, обладательница красивого контральто, редко повышала голос. Сейчас в нем слышались визгливые нотки; голос был плохо поставлен, однако выразителен за пределами ее актерских способностей. В жарком, душном павильоне сказанные ею слова прозвучали звонко и отчетливо. В ее голосе чувствовались одновременно оживление и легкая тревога.

– Ведь ничего не случится, верно, Курт? – спросила она, взяв мужа за руку.

 

 

Первое покушение на Монику имело место 23 августа, в среду. Не прошло и двух недель, как мир потрясли новые события. Договоры были нарушены, силы разрушения и зла вырвались на волю. В Лондоне после завершения речи премьер-министра завыли сирены; огромные бетонные махины линии Мажино развернулись и нацелились на запад; Польша рухнула, хотя ее оружие еще дымилось; в Англии ввели всеобщее затемнение; а на студии «Пайнем» – в крошечной точке на карте страны – терпеливый убийца снова нанес удар Монике Стэнтон.

 

Глава 6

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.