Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Вереницей прошли китайцы в кафтанчиках ha-ol. 10 страница



Направляясь в полдень на стоянку, или дефилируя по улице с Инесс, я имел обыкновение напяливать незаменимый шпанский атрибут – босяцкую кепку. Тоже, понятно, черную. Однако, иногда не терпелось мило пошалить и позволить свежему ветерку оттепели поласкать мою бритую верхотуру. И я шалил, позволяя. Чем влегкую шокировал молодых и не очень женщин, стариков-пенсионеров и просто слабонервных граждан. Мне, дураку, нравились эти упоительные моменты всеобщего внимания. Прохожие на улицах расступались. Покупатели в магазинах почтительно сторонились. Никто не стрелял сигареты и не приставал у ларьков с просьбами дать мелочевку на опохмелку.

Впрочем, поскольку имидж я бдил четко, одно все же чуть огорчало. Молодая и по весне цветущая женская плоть шарахалась от меня, как от чумы, едва завидя. Конечно, поведенческие расстройства дам являлись досадными сами по себе, но ни в коем случае не непредвиденными и, по большому счету, мне безразличными. Естественно, гангстеру трудно представить себя в образе цветущей женской плоти, но, вероятно, и я вел бы себя аналогично. Притом, чисто инстинктивно – реакция самосохранения. Или страх. Животный страх пред ликом Гос…тьфу, понесло. Ладно, понял, стоп. Перекур до тридцати трех ноль-ноль.

 

 

Безмерно приятно вечером, после тяжелого трудового дня, смастерив на зеркале полдюжины дорожек, усесться в мягкое кресло за журнальный столик, предусмотрительно подставив сбоку тазик, и обложившись пачками купюр, склониться над шифрованной бухгалтерской книгой, считать свой ежедневный доход, не облагаемый никаким налогом. Эти уютные, теплые, романтически-шелестящие вечера запомнились мне на всю оставшуюся жизнь, как своеобразная традиция, никогда не надоедающая традиция, почти религиозный ритуал. Нюхать героин в неназойливом обществе близкого человека и считать наличные – что может быть увлекательней? Я даже устроил некое спортивное первенство среди наиденежнейших дней, этакую финансовую борьбу за титул «золотого дня» недели, месяца, сезона. И скрупулезно отмечал результаты в календарике.

Мерещилось, мне благоволят божки наркотических пристрастий и алчного стяжательства. В благодарность я молил безразличное небо и туповатую землю, чтобы так продолжалось если и не всегда, то как возможно дольше. Для полноты заставлял молиться и Инессу. Хотя, заставлять ее в принципе оказывалось излишне. Какой человек не хочет, чтобы ему было хорошо?

Лично мне было очень хорошо и даже лучше. Я травился по-черному – хорошо и прекрасно! Почти ничего не ел – прекрасно и прелестно! Почти уже не блевал – прелестно и замечательно! Организм адаптировался к нагрузкам – замечательно и удивительно! Перестроился на самый жесткий режим жизнедеятельности – удивительно и восхитительно! Свыкся со своей горькой участью – восхитительно и…хорошо.

Я восседал на вершине берроузовской пирамиды джанка, но вопреки его исследованиям оставался тощ и прозрачен, как медитирующий серафим, - единственное, что вызывало легкое недовольство. Однако в целом – тоже хорошо. Сердцу легче. Что до выжженного изнутри носа, полных ненависти и ума глазных щелей, сардонической улыбки захирелого желтушного демонюги, то это мелочи, сопутствующее – плевать.

Инессе тоже было «даже лучше», и моя баядерочка травила себя не меньше, повторю, если расчет производить по стандарту, принятому для дочерей Евы. М-да, все от яблочек пошло, через сладенькое… По счастью, непутевые дочурки без зазрения совести пользуются всевозможными косметическими средствами, ловко скрывая искусным и не всегда макияжем макияж утопленницы, неизбежно проглядывающий на личике как при водной трагедии, так и при наркотической интоксикации. Что до точечных зрачков и сучковатой стройности фигуры – героиновый шарм, все завидуют.

Слегка о грустном. Как ни обидно, героиновый шик имел неявные, но пренеприятные последствия для здоровья моей расторчавшейся благоверной. В вонь прогнившие потроха, миомы матки, спайки влагалища, полугодичные задержки менструаций и прочая дребедень. Кроме вышеозначенного, все-таки настораживала сильная потеря веса тела при ее и так безупречно хрупком сложении, когда дальше худеть, вроде бы и некуда. Но она худела… С другой стороны, какая женщина не мечтает похудеть, даже принимая во внимание то обстоятельство, что далее худеть вроде бы и некуда?

Вообще-то, тогдашняя ее фигурка мне очень нравилась. Девочка-подросток. Кронпринцесса Виктория в экстазе анорексии. Дистрофийная трансвестай Твигги. Сепермодель Кейт Мосс с опиумным налетом. Высокая – метр восемьдесят. Легкая – сорок четыре кило. Или меньше? Таких полным полно пестрело в журналах о моде: тощие, изможденные, юные бледные леди. Не знаю достоверно, являлись ли глянцевые красотки зависимыми или подобный гламур был тогда актуальным? Моя «Look of the year» стала зависима. Еще несомненно красивая, но уже разлагающаяся, ухоженная кошечка… Да и глупо при серьезных делах и серьезных деньгах иметь рядом с собой какое-нибудь уебище… Я старался, чтобы пассия парила на высоте, и к изначально данной внешности щедро добавлял средства по ее совершенствованию. Или сохранению.

Довольно часто, когда мы бродили по магазинам, торговым центрам, бутикам, или просто прогуливались, я замечал завистливые взгляды мужчин на свою спутницу. Мне это, конечно, льстило. Но я не таял, я втыкался в красноречивые и масляные, раздевающие взоры ценителей своим леденящим кровь рентгеном и пресекал происки. Это, кстати, мне тоже нравилось. Скажу смело, мало кто мог выдержать сквозной выстрел в упор. Очень мало кто. Никто практически. И я с удовольствием размышлял о том, что раз ты, похотливый гаденыш, глазки опускаешь, в сторону косишь, то ты, мелкочленный короед, однозначно не достоин права на пусть и теоретическое обладание моей женщиной.

В этих скользких, глистообразных наблюдениях исподтишка явственно читалось восхищение и стремление согрешить. Еще бы! Лицо греческой богини. Ноги от ушей, которые я признаю лучшими женскими ножками, когда-либо имевшими место рядом со мной. Совершенная по форме попочка-ягодка. Секси, одним словом… Определенно вызывающая картинка: Девочка-Недоступная-Кошечка рядом с Кощеем.

Многие ее хотели, многие… Я – не хотел. И дело вовсе не в ней, дело во мне. Я ничего не имел против ее присутствия в моей жизни, но трахать ее мне стало абсолютно по барабану. Между тем, ларчик открывался просто: потребление героина, подавляющего всяческие проявления либидо, способствовало так называемой эмоциональной импотенции. Я хотел героин. А ее, девочку-модель, не хотел. Ни в какую.

Несомненно, фраза «я тебя не хочу» из уст любимого мужчины, наверняка оскорбила бы большинство женщин. Мало того, смертельно задела бы их за живое… Но это критерий мышления нормальных земных особей. Мы же трансформировались в особи особые, напрочь потерявшие плотское, и вообще, многое земное. Именно поэтому между нами наблюдалась духовная близость, до крайней степени обостренное единение. Мы стали настолько друг в друге, как река впадающая в море, как жизнь переходящая в смерть, как солнце в солнце, как Марс и Венера в созвездии, как шампунь и бальзам-ополаскиватель, два в одном, и казалось, что сильнее вникнуть уже не получится… Наглядный пример «настоящей любви» двух верно деградирующих разнополостей. Лебединая песнь зачахшего в недрах деформированного подсознания влечения. Или просто чья-то жизнь.

Дружок, какая вообще постель, если определяющее в жизни влечение лишь одно – к наркоте, а не банальнейшее – к женщине! Фи, как пошло и обыденно: страсть к дамским прелестям! Что, собственно, в этом нового? Где заветная острота ощущений? Все давно пройдено, понято, перекипело и забыто…

Возможно, женщинам в этом – читай, интимном – смысле попроще. Ведь мужчина, если он уже не мужчина, - у него и не встанет. Что поделать, досадная особенность физиологии. Стало быть, удовлетворить по полной программе возжелавшую его мамзель он не сможет. Даже пустив в ход и руки, и язык, и умение, все равно получится только суррогат, мастурбация. Зато женщина мужчину – всегда в состоянии. Ибо, не имея досадной особенности физиологии, раздвинет ноженьки и, простите, - сколько угодно, хоть до мозолей. Вдобавок, при теперешнем изобилии в секс-шопах помогающих средств (да и привычный вазелин в аптечке найдется), потрафить страждущему партнеру ей труда не составит. Пусть без особой остроты, если вдруг не хватит актерского мастерства, но… Да, Инессе было проще. Хотя, лишь теоретически – ее влечение тоже упало до нуля.

Тем не менее, приступы секса у нас случались. Раз в месяц. Не чаще. Но ни я, ни моя половинка по поводу редких потуг к совокуплению не переживали совершенно. Ну не хотелось нам, и что? Обрыдлое обладание мяса мясом не дарило и толики той радости, того ощущения плюшевой невесомости и счастья в каждой частичке существа, которые дарил героин. Вот настоящее буйство тишайших чувств и сглаженная пестрота одного цвета! В сексуальных отношениях, какими бы сногсшибательными в накале страстей они ни оказались, нам уже не получалось достичь того уровня удовлетворенности, каковой легко достижим с помощью отравы. Героиновая ориентация сделала из нас тонких ценителей «духовной жизни» и «интеллектуального» отдыха. Ведь ничего другого и не остается, когда нанюхиваешься в соплю и висишь, ничего не желая.

 

 

Что по-настоящему двигало мною в момент осуществления внезапной прихоти, я не ведаю и доныне. В реалиях же этому скорее всего послужила сумма причин. Безусловно, ощущалась необходимость внутренней опоры и надежды, что нарастающий животный страх за провал бизнеса, исчезнет. Опасность пропитала воздух в квартире, на улице, в салоне авто; въелась в мебель и одежду; томила и разжигала внутри панический огонь… К тому же, само явление, определенно, вновь стало необычайно популярно, а реабилитированные по полной программе места – буквально, культовыми. Туда тащило всех: бандюг, бизнесменов, шлюх, работяг, ученых и творцов. У нации вдруг возникла насущнейшая потребность общения. Грешен, каюсь, и сам по молодости разок-другой заглядывал. Чисто из интереса.

Теперешний же случай изначально получался вполне осознанным. Словом, не до конца признавая тог факт, что являюсь рабом продукта немецкого химика Дрессера, я вознамерился стать еще и рабом Господним. Безусловно, зиждилось сомнение, мол, не слишком ли много получается рабства для одного смертного?

Как бы там ни было, я решился. Кроме того, осенить себя крестным знамением в год столетнего юбилея героина казалось символичным[17].

Я договорился с куцебородым поповичем, чтоб креститься одному, без свидетелей и крестных пап и мам. Посчитал, так будет круче. В знак твердости инкогнитальных намерений от пачечки отслюнявилась «зеленая» соточка и доверительно хрустнув, исчезла в полном розовом кулачке служителя. Он назначил время, и я отправился в ювелирный магазин.

Перебрав с десяток тяжелых крестов, скорее похожих на орудия убийства старушек-процентщиц, нежели на пригодную для таинства утварь, я в кон вспомнил, что «верблюд скорее пройдет сквозь игольное ушко, нежели богатый войдет в Царствие Божие». Не желая рисоваться, а уж тем паче, оказаться верблюдом, я выбрал маленький золотой крестик, на котором в глазницы Христа фантазия мастера вставила малюсенькие брильянтики, отчего Сын-страстотерпец выглядел фантомом, какающей на турнике летучей мышью. Но все же ловчее с камушками, чем без, решил я, и приобрел святыню. Еще я заскочил в бутик, прицепил изящную пиджачную пару и белую шелковую рубашку. Праздник же!

Дома я привел себя в порядок. Нанюхавшись до одури, в подзависшей местами прострации чмокнул Инессу в щечку и отбыл в крестовый поход. Она, очевидно, подумала, что на блядки, но промолчала.

У киоска я остановился, выкарабкался из тачки этаким Робертом де Ниро и наменял десяток, прикупив до кучи и сигарет. Прыг за руль, и вот я у собора. До означенного времени еще десять минут. Успеваю обжечь слизистую двумя дорогами и срыгнуть горькую желчь под купола.

Время. Каждой испитой старушке и безногому калеке у ворот – по «чирику». Легко впархиваю на церковный дворик и – в белую крестильню… Уже ждет. Один и с кадилом. Спрашивает, дескать, буду ли я исповедываться?

Вопрос на засыпку. На минутку задумываюсь. Чистосердечное признание – всегда во вред, это понятно. Да и что я ему скажу? Что грешил гомосексуальными связями и торгую героином? А вдруг он голубой или сексот? Ну, небесная палитра еще приемлема, содомский грех и все такое прочее, – поставить клирика на колени под картонным иконостасом занятие, неоспоримо оригинальное. И я бы не прочь. Однако ж, не в столь торжественный момент. А впрочем, было бы мило: смотришь вниз, из худо заросшей «вагины» под митрой член твой хлюп-хлюп, туда-сюда, потом повернул батюшку нежненько, ризу задрал, толчок-другой, по слюне, и вот вам, святой отец, повод помолиться, а может и вспомнить духовную семинарию, когда от лагерного воздержания привел-таки Господь путем вечно неисповедимым в объятия настоятеля… Хотя, смотря объективно, не встанет у меня, больно много яда в крови. Будь я помоложе… На счет сексота тоже дело известное. Не стоит откровенничать. И отвечаю отказом.

Начинается действо. Иерей что-то бормочет, я не понимаю ни слова и весьперед ним какой-то напряженный, скованный. Слушаю себя. Чувствую: давит. В висках, как сваи забивают. Перед глазами фотовспышки видений прошлого – думал их больше не будет. Видимо, совсем у меня с церковью нелады. Черные чудеса…

Голограммой возникает «Уверение Фомы» Караваджо, и тот, что оказывается я, морщелобо сует грязный палец в аккуратный омытый надрез. В нос бьет тухляк божественной печени. Некто пустоглазый перед лицом махает послушным ему дымом… Я трижды отрекаюсь от Сатаны «и всех дел его и всего служения его»… Меркнет свет. В голове сразу же всплывают трупы, виденные на асфальте набережной после разборки, теплая под солнцем, недвижимая кровь… Тошнит. Руки потеют, и пудовый мой крестик вот-вот вывалится на пол часовенки. Я отдаю его священнику. Тот отходит в угол, что-то там с ним копошится… Теплею дальше. Смотрю вперед, и крест в моем мозгу обращается гигантской кипарисовой виселицей, на которую сейчас взгромоздят и меня… Странный парень был этот Караваджо. Говорят, писал одну из своих Мадонн с проститутки-утопленницы, тело которой извлекли из Тибра… «Где труп, там собирутся и орлы…»… Святитель возвращается и увлекает меня по кругу со свечой. За мной – двенадцать апостолов с гигантскими членами и каждый, кто сзади, ласково становится ловцом человеков. Таковы правила игры. На мне, по идее, и должен закончиться этот круг, после того, как я тихонько ойкну, пукну и причащусь… Нет, думаю, не пойдет. Неровным шагом устремляюсь в отрыв и наскакиваю на попа. Свеча гаснет… Тот долго на меня смотрит, будто спрашивает, чего это я? Все в норме, отвечаю умозрительно, зажигалкой поджигаю свечу и мы продолжаем наматывать круги… Останавливаемся. Теперь самое время «сочетаться со Христом». Педерастия какая-то, думаю я. Но делать нечего. Назад хода нет – там, верно, апостолы с пенисами на перевес. Придется и этого, как попенка… Все-таки меня. Кошмар. Мне поливают голову водой. И сейчас я, загнутый раком, беспомощен совершенно, загипнотизирован, введен истиной в транс и истина сейчас введет мне, избавив тем самым от геены огненной, «где плач и скрежет зубов». Такова цена этого рая… И женщина не перестает целовать ноги. И эта женщина буду я. А ноги грязны и воняют… Меня тошнит в купель. Да так лихо, что зайдясь в спазме, остановиться решительно нельзя… Но останавливаюсь. И вновь легко. И никакого бреда. Голова светла и я знаю, что надлежит делать следом… Сую попу еще сотню, забираю крест на нарядной тесьме и испаряюсь, не попробовав кагорчика…

На улице так тороплюсь, что просто швыряю на выходе из врат десятками в ряд попрошаек, и прыгаю в авто. Пока завожу – у ящиков драка… Стартую и лечу подальше от божьей обители. На шее – брильянтовоглазый рыжий еврей, которого свои не признали за Сущего и пригвоздили в доскам. Когда успел нацепить?

Скорость - сто на второй передаче. В глазах – облака и инцест ангелов. Зеленый мигает, готовый перемениться на красный. Я успею. Третья с хрустом и гашетку в пол…

Я не успел, и тот придурок на красной «копейке», что тоже успевал, но вдруг топнул по тормозам, летит на еще мигающий зеленый через перекресток, оставляя черные следы на асфальте. Он успевает, с вмятым багажником. Я – с развороченной мордой – уже нет.

Ну вот, теперь порамсим, кто и зачем задок подставляет на свой цвет…

 

 

В то достославное времечко я обожал до глубокой ночи смотреть гангстерские боевики: «Крестный отец», «Лицо со шрамом», «Последний дон», ну и в том же ключе. Каждый вечер просматривал по несколько криминальных киношек, многие – в пятый или десятый раз. Мне эти фильмы нравились, и вполне совпадали с тогдашним миропониманием.

К чему я про кинематограф? Поясню: суть, по всей видимости, в том, что когда изобилие просмотренного переварилось, звякнула в черепную коробку мысль-наблюдение: крутые экранные наркодельцы сами-то, зачастую, свой товар не употребляют! Выпивают, там, виски со льдом. Курят контрабандные кубинские сигары. Пялят блондинистых красоток. Само собой, делают на наркотиках огромные деньги, и хотят при таких деньгах подольше прожить! Вот как, оказывается, надо. По уму-то.

Я же полностью представлял собой именно то, чего эти матерые хищники опасались – зависимость от собственного товара, неминуемое разложение и смерть в виде логического вывода. При росте в метр восемьдесят пять, я едва набирал шестьдесят кило веса – нагляднейший пример физической немощи. Как-то я разоблачился, тщательно осмотрел в зеркале тщедушное тельце, пощупал прежде налитые мускулы и пришел к мнению, что так дальше жить нельзя. На меня словно снизошло: «Я тоже стану таким же каленым, буду пить мартини и вискарик, зажигать с девочками и перестану глушить пригоршнями наркоту. Я брошу раз и навсегда! Все станут восторгаться моей силой воли, что неимоверно укрепит мой авторитет. Ведь человек, который страшно травился и сумел завязать, при том, что ежедневно по долгу службы соприкасается с этим дерьмом, действительно заслуживает уважения».

Наверное, Бог простил, что я напакостил в его доме. Понял, старый, я же не со зла, так уж вышло…

Я начал размышлять и вскоре открыл превеликое множество правильных и разумных причин, чтобы остановиться. Для волевого пацана, рассудил я, это проблемой не окажется. Важно отыскать панацею.

Лечиться по доморощенному методу Томаса де Квинси аммиаком и валерианкой – по меньшей мере нелепо. В наркологическую клинику я обращаться не желал – нарик, что ли? И по совету кого-то из знакомых «торчков» купил несколько листов сильнейшего сонника реладорма и трамал в качестве обезболивающего. Морально я подготовился к нешуточной баталии за свое здравое наркобаронское будущее. А заодно и Инны.

Понятно, что сама Инесса бросать травлю желанием не горела. Но я в красках описал ей прелести трезвого существования и все отрицательные стороны зависимости. Результатом красноречия – обрел в ней соратника по преодолению этапа обязательных героиновых ломок. Поддержка придала решимости.

С видом самоуверенного в первичном ослеплении идеей дурагона я объявил Яну о намерении стать заклятым трезвенником. Попросил компаньона несколько дней единолично присматривать за бизнесом и, между прочим, изрядно засрал ему мозги, пытаясь приобщить к пламенной борьбе за буржуазные перспективы. Он не поддался. Однако согласился с тем, что если мне удастся соскочить с крючка, то своим наглядным примером я дам и ему замечательный стимул для аналогичного подвига.

В общем, молитесь за меня, люди. Я должен теперь, кроме спасения себя и Инесс, вырвавшись из порочного и прочного круга, стать еще и, в значительном смысле, эталоном для остальных близких мне людей. По собственному желанию, я обязан превратиться, прости Господи, в живую икону. Икону поколения Х.

Никогда не представлял себе процесса перекумаривания. Был совершенно незнаком с предстоящими, ему сопутствующими ощущениями. Вернее сказать, слышал от приятелей-наркоманов, которые, как могли, описывали ломку. Но с чужих слов возможно ли в полной мере что-либо по-настоящему представить? оценить гамму редкостных ощущений? Я и не прислушивался особо. Поэтому и после рассказов бывалых считал подобное для себя делом плевым.

…И вот, первый трезвый день.

Полный решимости, само воплощение упорства – я, и соратник Инесс рядышком. Шмыгающими аристократами заседаем на кухне. Пьем чай. Ничего особенного, если не принимать в расчет волн мерзкого озноба, пока не происходит. Лишь полное отсутствие аппетита и физических сил. По привычке чуть не разнюхался…

Ближе к вечеру ноги начинает тянуть и выворачивать с пугающей силой. Сдается, будто каждый суставчик медленно, а оттого особенно противно, прогрызает малюсенький червячок с востренькими зубками. Когда принимается выламывать спину, не помогает даже хваленый трамал. Но я терплю терпигорцем, не теряя боевого настроя. Терпит и Инна – деваться-то ей некуда.

Ночью пытаюсь заснуть. Какое там! Невозможно найти оптимальное положение для тела. Неудобно абсолютно все! На какую-то минуту беспокойство отступает – пробивается надежда, что вот она, эта спасительная поза; буквально через миг – твердо уверен, что это не она. Инесса ворочается рядом, как бетономешалка. Тоже безрезультатно ищет комфортное положение… Со сном полнейшая лажа.

К боли, бессоннице и теперь уже сильному, штормовому ознобу прибавляется протяжное потовыделение. Лежишь, терпишь, вдруг – как прошибет! – и становишься мокрым, как уж, как скунс вонючим. А какой после того озноб шикарный, продиристый, ух…

Мечусь, сбивая простыни, но не сдаюсь. Весь липкий и скользкий каким-то жирным мускусом. Его амбрэ чувствуется даже истекающим соплями носом. Излом в ногах и позвоночнике придает не уныние, а дикое бешенство. Возникни дилемма, растворив все хрящи в азотистой кислоте, как Нильс Бор нобелевскую медаль, - стал бы амебой и сгинул непринужденно, сам себя смыв в унитаз. В суставчики, где поселился неведомый грызун, хочется вбить по гвоздю и изничтожить гнусное животное. Или бодренько пройдясь по костям молотком, забить этих острозубых тварей… Но понимаю полнейшую нелепость сей методы.

К трем утра начинает неистово сбиваться дыхание. Сдается мне, вот-вот наступит мучительная смерть астматика с последней эякуляцией. Инесса, подставляй рот, а после, когда выживешь, если, конечно, выживешь, сделаешь искусственное оплодотворение в память обо мне и лучших годах юности… Заморенное сердечко бьется в ритме скачущей к одру хромой клячи и готово вырваться наружу от перегрузки.

Инесса в том же состоянии, и не сможет подставить рот. Может помочь? Повернуть голову? Ах, оставьте… Смотрю в ее глаза – сплошные огромные испуганные зрачки. Черные и глубокие, точно река Лета в царстве Аида. Пропасть для бейсера, у которого не раскрылся парашют. Давно, очень давно не видел у нее столь роскошных глаз. Прямо Неточка Незванова какая-то. Впрочем, отражающееся в них гипертрофированное страдание, пожалуй, портит все романтическое впечатление.

Прострелом мысль: «Вот она, ебаная карма!»

Мучение осточертели, если не сказать крепче. А со слов бывалых – так продлится несколько дней. Будет еще хуже! Осознание факта вызывает невероятную безнадегу.

«Какая…жестокая…расплата…за…беззаботное…время…наслаждений!.. Как обидно…что все…так ужасно…»

Предполагаю вслух, что, вероятно, в глубоком медикаментозном сне мерзкие симптомы станут чувствоваться меньше и ломки перестанут быть настолько мучительными?

Чудовищно обессиленные, на подгибающихся ножках добираемся до кухни. Ставим чайник. От ушей до пальцев ног пробегает волна полуозноба-полуконвульсий… Инесса сидит на табуретке, забравшись на нее с ногами, словно черная птица на столбе. Бедная девочка. Ей плохо. Будет еще хуже. Обещаю ей, что скоро все пройдет. Чайник кипит.

Потрошу красный лист заветного реладорма. Так, готовы к чайной церемонии? Разжевываю пригоршню горьковатых таблеток и заливаю месиво горячим сладеньким чайком. Инне, как своей слабой половине, хотя ломает ее не меньше, даю три штуки.

Курим, медленно потягивая чаек. С нетерпением томимся в ожидании манны избавления от бескрайнего дискомфорта. Чуда, увы, не происходит, да будут прокляты местные пророки! Какой удар судьбы по спине табуреткой!

Сгорая от желания со всем этим поскорее покончить, безрассудно вкидываю в рот еще несколько бежевых колес. Жую. Запиваю чаем. Закуриваю очередную сигарету…

 

 

Когда я очнулся, за окном чирикали воробьи и ярило ласковое весеннее солнышко. Я потянулся, с превеликим удовольствием разминая закосневшие члены, и вдруг замер.

На потолке, где должна была висеть люстра, – люстры не наблюдалось. Зато зияло несколько крупных дыр. Меня резко и отчетливо посетило скулящее чувство тревоги. Трусливый холодок пробежал по спине. Медленно, очень медленно, опускаю глаза. Внутренняя смута уже дала понять: скоро столкнусь с чем-то страшным, непонятным.

Взгляд скользит по стенам: не замечаю многих привычных вещей. Зеркального трюмо, стойки с аппаратурой… Сдерживая дыхание, через сильнейшее «не хочу» оглядываю супружеское ложе.

Постель явит собой душеледенящее зрелище. Жуткое месиво окровавленных простыней…хрустальные осколки люстры…глубокие порезы матраса… И я восседаю на всем этом, словно вурдалак, изрезанный, в запекшейся крови.

В комнате настоящий погром. На полу сорванные занавески. В стенах и потолке дыры от револьверных пуль. В углу, у изголовья кровати – груда битых зеркал, все, что осталось от трюмо. Телевизор с пробитым экраном. Шикарное видео, блистающее в резком свете дня развороченными схемами и транзисторами.

В горле случился спазм. Щемящая тоска сдавила сердце. Я оцепенел. Сказать, что волосы на моей бритой голове зашевелились – не сказать ничего. В этот миг между прошлым и будущим я бы отдал все, что у меня было – деньги, годы, только чтобы вернуться во вчера…

Я убил Инессу в неведомом мне припадке.

Это был шок. Ослабевшие тощенькие ножки. Стальное нутро. Туман и краткое полузабытье.

И все же я слез с окровавленного насеста. Не чувствуя осколков, перешагнул через искромсанную одежду. Плавно обогнул вырванную с петлями дверцу шифоньера. На полусогнутых козяпочках пробрался в коридор. И все время ожидал столкнуться с трупиком подружки или ее костистой расчлененкой.

Дверь из коридора в зал закрыта.

«Ах, какой милый был момент пробуждения…»

Замирая, нашел-таки смелость толкнуть дверь…

Инесса, милая моя девочка, безмятежно посапывала на кушетке. Хвала небу! Я не вампир и не маньяк! Я не стану местной знаменитостью и бабушки не запугают мною непослушных внучат! Меня не отправят в дурдом! Моя крошка жива, цела и невредима!

Тогда что значит остальное?

Быстро оглядел себя: точно Рембо, выбравшийся из мясорубки в джунглях, весь в свежих ранах и алом. Только худенький очень.

И не успел от души порадоваться счастливому исходу имевшей веские шансы закончится трагически нестандартной ситуации; не успел рассказать Инне, как, оказывается, много она для меня значит; не успел сосредоточиться на возвышенном и нежном; не успел, как…в послестрессовом затишьи мною вновь по-крабьи завладел страшный кумар.

Грозовым сквозняком ворвавшаяся боль в спине, локтях, коленях – везде, будто завопила: «Муки не кончились!» Судя по множащемуся великолепию ощущений, кульминация пыток таилась где-то далеко впереди.

Я осторожно разбудил Инессу, ожидая удивления с ее стороны. Но нет, она не упала в обморок, не взвизгнула истерически, даже страх не исказил ее слегка припухшую со сна мордашку. Вероятно, она была в курсе происходящего. И я, в свою очередь, был бы радехонек ее послушать, кабы не эта боль, эта дикая ломка, эта… Не могу! Не могу жить! Так продолжаться больше не может! Так – нельзя! Я – труп корчащийся. Я не я. Голова безобразно пустая, но крайне тяжелая. Где-то в глубинах серого вещества мелькнуло: «героин».

План прост, абсолютно реален и мгновенно воплотим. Требовалось лишь произвести нехитрую комбинацию простейших действий в пределах квартиры.

Полный решимости с надлежащей точностью исполнить задуманное, я встал. Шатаясь от нечеловеческого недомогания, добрался до комнаты, где спал. Игнорируя бисер мелкого стекла, опустился в углу на четвереньки, раком - поверьте, в этом не видится ничего эротического. Опасение изрезать колени показалась пустяком. Я и так уже искромсан, а ради святой миссии гиблой плоти совсем не жаль. Ибо, «не здоровые имеют нужду во враче, но больные», как сказано в Писании. Подумаешь, еще несколько потерянных капель дурной крови во спасение.

Отогнув краешек ковра, я извлек маленький пакетик с пятью граммами комкового героина…

Спустя минуту, мы закуривали «мальборинами» необычайно сладкую героиновую горечь. За время одной сигареты прошли и насморк, и озноб, и ломота костей. Омут мутной головы очистился, мозг просвежел. Как же замечательно снова чувствовать себя здоровым, полным жизненных соков! Буквально на глазах из половой тряпки я превратился в Бэтмена; Инесса соответственно в бэтменовскую девушку. И мы могли бы спасти мир, но не спасли. Не стали. Пусть гниет и рушится.

 

 

Я не желал признавать свое поражение в первой опиумной войне[18]. Гнал мысли о том, что включил заднюю скорость. И рьяно объяснял возвращение к наркотику тем, что убирать последствия учиненного погрома в состоянии жутчайшей немощи – выше моих сил, и что «белый» – единственное средство, способное мгновенно вернуть меня к жизни. Что самое ужасное, это была правда от первого до последнего слова.




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.