Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

А мы… А мы – пророки нашего позора.



 

На этом, пожалуй, довольно. И пусть Луна и Солнце не враждуют на небе, все же пора снизойти обратно к прозе и продолжить более-менее связное повествование.

 

 

…Я внезапно ощущаю себя уже на карусели. На громадной карусели, черным монстром возросшей посреди невидимого в ночи окружающего. Знобит. На мне странная одежда: мешковатые белые брюки и такая же роба. Стопы ног замотаны не то бинтами, не то портянками. Но это почему-то ничуть не удивляет.

Я окидываю взглядом Безмолвие, ищу горизонт, и как-то слишком поспешно, еще не завершив зрительную траекторию, понимаю, что о спасении не может быть и речи. Ибо горизонта нет. Внизу тьма, вверху тьма, тьма вокруг, и сквозь мутную пелену видно лишь переднее сиденье на цепочках; вероятно, так Иона узревал сфинктерический вход из желудка в прямую кишку кита, когда тот пускал ветры. Порожнее место, как обломок гигантской скорлупы. Оборачиваюсь назад - тоже самое. Объявший со всех сторон мрак усиливает слух до той степени возбуждения, что сдается, будто чье-то свистящее придыхание лихорадит черный воздух сразу за мной; сипло застыло над бездной. Страх леденит спину, но я снова резко оборачиваюсь; думаю, что кошмарик исчезнет, пока я оценивающе постигаю пространство. Получается резко. Передернутые цепи скрежещут, прорывая воем железа шершавую тишину. Однако никого не застаю. Как много за миг до этого преодоления себя, своего животного, я готов был отдать, только бы не оборачиваться! Еще больше, чтобы не слышать вообще! И как мало потребовалось, чтобы повернуться. И ничего.

Зрение адаптируется, и я вижу, как пустые, похожие на трамвайные или на скол яичной скорлупы, сиденья слегка покачиваются на ржавых цепях, точно некто только что легко по ним перескакивал, а теперь болезненно дышал позади меня, впереди меня, во мне. Вглядываюсь, вглядываюсь, но не вижу. Зрение бесполезно, все надежды на чутье.

После внезапного, лязгнувшего с последующим глухим металлическим стенанием, толчка начинается вращение. Несколько секунд моего замешательства и ужасающие заспинные вздохи перекрывает распарывающий барабанные перепонки ветер. Я недоумеваю, как же возможно столь стремительно разогнаться. Руки судорожно спешат зажать цепи. Пальцы заплетаются внутрь ладоней, и я чувствую, как побелели от напряжения костяшки. Округлые звенья впиваются и очень больно фалангам. Держаться с меньшим усилием не позволяет испуг. Я вжимаюсь в пластиковый кокон, пытаясь диффузорно слиться с неживой материей. Жив ли я, достоверно неизвестно.

Ветер сбивает дыхание, от сумасшедшего его напора в горле стоит спазм и поступление воздуха возможно лишь редкими глотками. Соответствуясь с нарастающей скоростью вертушки, цепи идут внатяг и запаздывают. Минуя градусы углов, создавая свою гипотенузу, я принимаю почти горизонтальное положение. Центробежная силища вырывает меня из седла, как злая мамаша в недобрый час младенца из люльки. Ветер так сдавливает грудину, что весь мир я бы отдал сейчас за один вздох. Но очевидно, торг здесь неуместен.

Я слабею. Начавшаяся издалека, из парализованности, паника окончательно изгоняет любопытство. Ядовитые плющи страха пробились из каждой клеточки материи. Я обездвижен, и спустя затаившийся миг умру от разрыва сердца или удушья. Третьего не дано.

И тут, когда почти уже все, смерть, - вращение ослабевает. Это я еще ощущаю. Страх не отступает внезапно, но постепенно все же ослабляет когтистую хватку на горле. Жду-недождусь спасительного первого вздоха. Наверное, не дождусь. Почти уверен. Масса встречного воздуха по-прежнему душит меня. Воздух… Спасение или смерть?

В голове вспыхивают красные солнца, лопаются радужные пузыри и мерцают далекие звезды, на каждой из которых ужаленный Маленький Принц корчит рожицы. Это конец. Меня куда-то уносит, испаряет, растворяет в кислоте…

Но легкие раскрываются. О, счастье! Углекислый газ из них выжат, весь до пузырька. Так что растрачивать драгоценное время на выдох не приходится. Вдох, еще, еще! Насыщаюсь.

Меж тем, адская круговерть затихает. Несет пока достаточно быстро, однако цепи стали почти вертикальны. Молю всех богов сразу, чтобы пытка больше не повторялась. В этот момент верится изо всех сил, что они есть. Пусть и в лице одного, универсального.

Странным образом под ногами обнаруживается земля. И с наступлением возможности относительно безопасного приземления я выталкиваюсь из хищной пасти сиденья. Не успев снова испугаться, бьюсь о неистово желанную землю. Лучше так, ломая ноги, руки, ребра и шею, чем повторять пройденное.

К счастью я жив, но это счастье пока не мое. Доверившись инстинктам, спешно отползаю подальше от бешеного аттракциона. Жизнь! Какой ты представляешься бесценной в эту минуту!

Буря затихает внутри меня, штормовой лед дичайшего испуга отходит и занимается тихий пенистый прибой опасений. Замечаю. Что ползу среди сухих и колючих трав. Приглядываюсь – цветов. Верно осень, думается почему-то. Всматриваюсь пристальнее: впереди поникшие, еще не подмятые мной блеклые лилии. Их целое поле! Целое поле лилий! Мертвых… Мне нравятся живые цветы. Эти – пожухлые – колются.

С неожиданной остолбенелостью снова слышу забытое хрустящее дыхание. Все ближе и ближе. Мучительный спазм рождается в ступнях ног и моментально пленит тело. Кровь встает в жилах. Но лишь на долю секунды. Встрепенувшись и передернувшись, гребу на животе изо всех сил. Пытаюсь подняться с колен и бежать – не тут-то. Неведомая сила с непобедимой неизбежностью клонит меня к земле, к стеблям и корневым узлам лилий. Ноги проскальзывают по перегною – падаю, и вновь гребу. Локти и колени разбиты, подраны. Живот саднит. Но я ползу…

Но не уползаю. А оно, с присвистом, все ближе. Оно уже касается рукой или лапой моих ног, и пальцы или когти соскальзывают, одирая мою кожу. Я оборачиваюсь, от безысходности, потому что нельзя не обернуться и…просыпаюсь в липком поту, со сбитым дыханием, и застывшим криком на губах…

Поразителен сам факт видений, ибо сны не приходили ко мне слишком давно. Подобные этому, катастрофические, с послевкусием привывания ведьм, значительной долей мистики и телесными мокротами не снились никогда и появились лишь с опийными уколами. После такого сна я словно опустошался, забывая многое и, к сожалению, то, к чему твердо шел. Из-за него голова по пробуждении полнилась отзвуками зловещих предсказаний, куда-то упрямо уплывала, томила органы нервной тошнотою. Возникала тугая невесомость. И дабы избавиться от дурных объедков грезы, я, по обыкновению, примерял маски декаданса, усаживался подле окна и пусто вглядывался в свинцовое небо. Кроме того, я заметил, сон этот, ко мне прямо прилепившийся, в следующую ночь, в очередном своем явлении чуть разнился с предыдущим, но в целом, по фабуле своей оставался прежним. Не бывает двух одинаковых снов, всегда слегка меняются детали, как невозможно одинаковое небо, даже всегда свинцовое. Константой пребывает лишь суть.

Суть же реалий оказалась в следующем: я был еще на плаву. А потому мрачные отзвуки недавних трагедий, безусловно, угнетали, естественно настораживали, но определенно отнюдь не до той степени, необходимой и предшествующей подлинному переломному моменту, чтобы зашевелился инстинкт самосохранения. К слову, он пробуждался только во сне. Я, конечно же, понимал, что как ни крути, неизбежный час расплаты за беспечные годы неуязвимо приближается. Однако, будто в противовес уверовал: столько денег, сколько есть у меня, хватит на долгие лета беспробудного торчания. О чем пока переживать? О зачахшей силе характера? Эка невидаль… Финансовая база, обеспечивающая беспрепятственное продвижение по наркотическим закуткам казалась крепка, как броня гниющего в тропическом лесу единорога – труп уже выделяет тошнотворный смрад, но шкура еще не лопнула и гноище копится и бродит внутри. Да, с одной стороны я жутко боялся столкнуться лицом к лицу с проблемой, а с другой – той частью рассудка, которой не владеет страх, где клетки мозга изъедены опием, как кашемир молью, - стремился привычно получать любые возможные наслаждения в неограниченном количестве, невзирая на заведомо трагические последствия. При таком подходе вполне очевидно, что меня ожидала жалкая участь итогового ничтожества, но раз иного смысла существования я не наблюдал и, главное, видеть не хотел, это и являлось осью бытия, вокруг коей все и вертелось; невидимой спицей, пронзившей мое деформированное «я».

Переход на опиумные инъекции в техническом плане не составил ровным счетом никакой проблемы. Хоть я и не был пока вхож на точки, где продавались необходимые для варки компоненты – уксусный ангидрид, димедрол и само ширево, - быстро обзавелся приятелями из числа давно позабытых старых. На поиски нужных составляющих времени уходило совсем немного, даже если на тот момент продавались они в разных местах, - новенькое авто покоряло пространство влет. В общем, все срасталось. Желание и лавэ[28] наличествовали, а проводники в мир опиумного дурмана занимались организационной стороной вопроса под моим чутким наблюдением и спонсорством… В довершение, матерые торчки объяснили мне, что перепрыгнув с афганского героина на таджикскую ханку (опиум-сырец), перекумарить потом окажется гораздо легче. Скинешь дозняк и отломаешься. Впрочем, для меня, если честно, то оставалось лишь удобным оправданием.

Родственный с героиновым кайф (как-никак одна опиумная династия) пришелся мне по нраву. Такая же мощная и плавная тяга, верно ввергающая мозг в сумеречную плоскость. Но в отличие от «белого», началу наплыва внутренней теплоты после укола ханкой предшествовали ни с чем не сравнимые лиственичные утробные покалывания, сопровождающие разливающуюся по тканям нежность; острым, но лишенным какого-либо болевого симптома, массажем органов расправляющие съежившуюся от ожидания и предвкушения рабскую сущность. Длится «приход с иголочками» всего несколько секунд, четыре-пять взмахов ресниц, две затяжки сигаретой – фактически столько, сколько оргазм у безупречно здорового мужчины. Только безумно острее, не засирая мозг последующим ослеплением и оглушением; не так банально, как натертое до эякуляции мясо… Увы, некоторым особям наркоманской породы «приходы» нравятся меньше, нежели всепоглощающая тяга. «Пенталгиновых таблеток штук шесть отбултыхай в кипяченке, - говорят они, - и вкалывай себе иголочки». Поэтому, при умеренном количестве ангидрида и слегка ином способе варки, акцент в ощущениях смещается в пользу второй фазы. Меня лично, напротив, от этих игл взрывало, и никогда и никому, независимо от его пристрастий и вкусов, я не позволял убивать приход, пусть даже и тяга сама по себе неплоха. Ну, а кроме того, благодаря добавлению в раствор толченого димедрола, меня перестала беспокоить тошнота, обязательная при употреблении «белого». Как следствие, появился хороший аппетит, я начал плотно кушать и раскармливать кишку без марихуанной булимии и героинового отторжения. Золотая середина. Как результат – стремительно поправился. По всей видимости, истосковавшийся по пище организм использовал в свое благо каждую попадающую в него калорию, достаточное число оных откладывая про запас в тонких, но уже заимевших место быть, жировых тканях. Я расцветал.

Обыкновенно, приехав на точку, я и Лерыч оставались в машине, а большеголовый Лева, неуклюже передвигая подгнивающими ножками, семенил за покупками, снабженный моими деньгами. Впрочем, денег тогда не жалелось, а без ног Левы или Лерыча я не мог приобрести необходимое. Да и приготовление раствора требовало знания технологии, определенных навыков и сноровки. Я практически никогда не варил сам, разве что из любопытства. Зачем лишние телодвижения, если существует шнырь Лева, готовый за дозу подсуетиться в лучшем виде? И если рядом Лерыч, за дозу всегда готовый подстраховать? Замечу: мои парняги, в силу неодолимой привязанности именно к этому качеству зелья, знали, как говорится, все ходы и выходы. Вместе с тем и родом происходили из тех хибаристых курмышей, где ширево и сопутствующие препараты продаются практически в любом доме, а поскольку каждый достойный уркаган оттуда плотняком сидел на игле чуть ли не с безволосого детства, то эти двое ничем не отличались от остальных обитателей городского захолустья. Так что все искомое непреложно оказывалось в руках. Мы заезжали в аптеку и накупали обойму одноразовых шприцев. Очевидно глупо, а в некоторых ситуациях попросту преступно жалеть мелочь на собственную безопасность. Тем более, вирусы вокруг всякого наркомана образуют плотную и нерушимую губительную ауру, избежать которую при прямом контакте возможно лишь гипотетически. Я оттягивал знаменательный момент обретения собственной до последнего. После инъекции я всегда выбрасывал использованную «телегу» без сожаления. И поскольку штырился я часто, три раза в день – прожиточный минимум, под задним сиденьем и в автомобильной аптечке новехоньких запечатанных причиндалов у меня хранилось вдосталь. Лерыч иногда забирал отработки, чухал их от крови и втыкал себе в лацкан вечного пиджака, про запас. На этой его безобразной черте человека, пытающегося разжиться на грошовой экономии чужих шлаков, мы однажды погорели. Лерыч покупал что-то в киоске и спалился пресловутой «рабочкой» в фалде засаленного пиджака перед патрульным. Покупал он долго, видимо тщетился подняться еще и на обсчитанные копейки – вот уж действительно, мелкомещанская душонка из «Записок мертвого дома»! Патрульный, как назло, оказался смекалист, и с проверкой документов сразу приебываться не стал, подождал, покамест Лерыч не подойдет к машине. И Лерыч, ничего не видящий рачьими глазами, подошел… Конечно, шмон, и не один уже патрульный работает, а три, и знают они куда залезть, где посмотреть. И летят пулеметные ленты одноразовых шприцев на обочину, на забаву столпившемуся люду… Откупились тогда, как, впрочем, и всегда.

К дому, обыкновенно, мчусь на всех парах, выжимая из своей «ласточки» невозможное. Уж больно невтерпеж ужалиться… Красный наш, зеленый общий. Тормоза трусы придумали. Сомневаешься – газуй… Наконец дом, кухня и нервное ожидание. Пока головастый Лева готовит раствор, непрерывно курю. По мере завершения процесса растет напряжение, не давая ни единому моему члену покоя; кроме того, что успокоился безвременно и оттого порой случается тоскливо. Когда раствор готов, психопатическое настроение обострено до предела. Лева выбирает из пузырька-самовара четыре дозы: три равных и одну поменьше – Инессе. Куда ж без нее, без музы-то… Терпение мое заканчивается, поэтому Лева колет меня первого, и я дергаюсь, ору и брызгаю слюной, если он не попадает с первого раза… На меня нисходит заветное блаженство, невесомой тяжестью и покоем насыщая ткани. Димедрол бьет по легким, провоцируя сухое покашливание. Голос приобретает томную хрипотцу. Глаза заволакивает теплым кисельным туманом, зрачки сужаются, радужки отливают оловянным блеском. Плавящийся минуту назад нетерпением мозг погружается в умиротворенную отрешенность. Окружающая суета уже не имеет ко мне никакого терзающего отношения. Я спокоен, уравновешен и гармонично сбалансирован, как Будда перед своим уходом с Земли. С зажатой пальчиком веной сижу на табуретке и курю. Я опять счастлив… «Интересно, а кабы Христа подсадить на иглу, полез бы он ради дозы на крест?»… Смотрю, как каляются остальные. Курю, и ничегошеньки больше не надо. Пока не надо. Потому что благодаря гигантскому героиновому прошлому, покой и отрада поселяются вовне лишь на пару часов. Зачастую кажется, будто время пролетает также быстро, как приходы с иголочками. Но оно пролетает еще быстрее. И снова путаются в тугой узел нервы и мысли, восстает нетерпеливое полуистерическое вожделение как можно быстрее отдаться мгновенной власти жала серебряной осы. Предыдущее прекрасное мгновенье оказалось неостановимо, как и любое до него и каждое после, и я чувствую приближающийся психоз. Потребуется разрядка, значит – снова в путь, ловить сладкоголосых птиц-опиатов… Снова безумная езда за отравой. Снова обостренные приступы беспокойства на кухне. Снова плоть пронизывает сталь… И так шесть раз в день минимум. Смысл всего только в этом. Нервная суета ради толики наслаждения, а в ночь – черные сны…

Что и говорить, денег на ежедневные сеансы иглотерапии уходило огромное количество. Но мне даже нравилось козырять толстой пачкой купюр, строить из себя солидного человека, светлое будущее которого однозначно определено. Безрассудное, ощедренное до идиотизма угощение всяческих прихлебателей, выделение «полкубика» случайным голодранцам, «сдачу оставь себе, братан» и тому подобные поведенческие расстройства вызывали у меня приступы упоения собственной финансовой неистощимостью. Мол, я не какой-то позорный хрен с горы, - как ни как героиновый магнат в отставке. Кто не отмечал: наличие наличности способствует скорому появлению рядом с тобой огромного количества псевдо-друзей. Они внимают каждому твоему слову, прытко нарезают за ширевом, сигаретами и шприцами, бесстыдно льстят. Как приятно ощущать себя значимым, покровителем, меценатом! И уроды всех мастей до определенного времени пользуются твоим благодушием. Пока звенят монеты и шебуршат ассигнации ты – босс. Пока… Наверняка ослепление славой местного значения непременно минет, и быстрее, чем думается. Людская шелуха, урвав халяву, отлетит. От триумфальной мощи не останется и следа, лишь прах жлобливых воспоминаний, да полнейшее разочарование в христианской добродетели и философии с ее заповедями «возлюби, прости, не укради…» Дальше идти одному. И непременно окажется так, что раз ты не украл - у тебя украли, ты не обманул - тебя обманули, возлюбил – поимели во все дыры. И никто ничем просто так, от широты нрава, тебе не поможет, не пригласит к обеду, не разделит…ничего не разделит. Тогда происходит переосмыслене… Однако, пока шелестят купюры и бряцают монеты, ты – король. На сутки, на месяц, на год – это уж как случится. Тем сакраментальным временем хитрые, алчные, беспомощные якобы существа, достойные на первый взгляд жалости и вспоможения собратья ловят ртами и ушами твою интеллектуальную сперму, восторгаясь ее сытным вкусом, внимают добродетели, не отирая рта. Королю, как и надлежит, подтирают языками задницу, целуют руки в места инъекций, подносят тапочки, пепельницу и полотенце, принимают венценосную персоналию с восторгом и поклонами на пороге собственного жилища. Пожалуй поэтому я перестал следить за собой. Стало безразлично, кто и как на меня посмотрит, кем я выгляжу в глазах человечества. У меня было все, что я считал необходимым: деньги, доступ к наркоте, приятели, благодаря деньгам и наркоте – рабы моих желаний. Не забудем и то, что я уже занимал свое место в жизни.

Как же приятно, оказывается, не бриться, не причесываться, не мазать лицо увлажняющим кремом, чтобы выглядеть гладкокожим обсосом, не пахнуть дорогой туалетной водой, вызывая аллергию у окружающих; не соблюдать утомительные условности и не испытывать при этом дискомфорта; чувствовать себя как монахиня бернардинка-бенедиктинка сурового испанского устава Мартина Верга… Опрощение, в некоем смысле возврат к примитивизму, исходящее от усталости оставаться до безобразия правильным, привносит колоссальное облегчение. Нет ни рамок, ни штампов, ни предрассудков, ни обязанностей. Как легко!.. Порождение цивилизации – в каком-нибудь задроченном компьютерно-прачечном бюро слыть сухим и чистым… Приличие, внутренняя культура – это для тех, кто хочет быть уверенным в себе на все сто при ежеминутном ожидании встречи с будущим; для тех, кто хочет это будущее очаровать и полагает, что имеет на то шансы. Увы, это шансы всегда имеют тебя… Ну, а ежели к самому будущему, как к факту биографии, более чем прохладное отношение? И встреча с прекрасным пусть и состоится, то излишне отяготит? Да и кому какое дело во всей земной круговерти до того, какая у меня стрижка? Брит я или бородат? Что на мне за джинсы или пальто?.. Скорее всего, в жизненном «климаксе» опиомании пробуждение желания опроститься, отрешиться от изрядно осточертевшей культуры тела, суть нечто естественное. В финальной фазе восхождения на пик пропасти люди не моются годами и стаскивают вонючие штаны лишь чтобы ужалиться в пах или погадить. Они самодостаточны и хорошо знают, к чему идут, пронизанные смирением перед неизбежным… Я тоже самодостаточен. И, право, прекрасно понимаю, к чему иду. Отчасти это пугает… С другой стороны, как же иногда хочется заглянуть по ту сторону; приоткрыть занавеску, самому не переступая; посмотреть воочию на то, чем пугают чистюли-пропагандисты; составить собственное мнение участника; узнать смерть и ей не отдаться, разжав ее стальные когти на горле… В этом есть свой кайф. Экстремальный кайф. Это заставляет надпочечники вбрасывать адреналин, столь же больной, как и подобное стремление, не говоря уж о надпочечниках. Что ж, право личности на самоопределение: кто-то мечтает покорить Эверест и стать «снежным барсом», кто-то играет в «русскую рулетку» после ящичка шипучки. Риск заманчив, и я сломя голову рисковал куда круче и альпинистов и гусар вместе взятых… Пройти до конца, чтобы потерять интерес к теме – иначе исцеление невозможно. Разобраться со своими желаниями и страстями, утопив их в море удовлетворения. Пережить, пропустив сквозь себя. Выжить, или все-таки нет… То был мой выбор по праву. И наплевать, уважают его или нет – отношение извне ничего не изменит. Ведь собираючись в путь, надо идти до конца, до противоположного нуля отсчета, чтобы не возникло потом, ежели сподобится выжить, совестливой тяжести чего-то не познанного, чего-то там, за горизонтом безудержных желаний оставленного.

Я брел по дороге в никуда, не зная, что найду в пути, и что останется со мной в итоге. Может статься, некую, покамест сокрытую от меня в синтетическом миазме, истину, изначально не положенную мне в осмысление, и иной смысл бытия? Может – разочарование и смерть?.. Что конкретно, я не ведал. И это неведение интриговало, как интригуют черные сны…

С первым устоявшимся снегом к нам окончательно переехали родители Инессы. Вернее, они переехали к себе, то есть в то место, где жили мы. Разумеется, это не обрадовало. Что тут вообще могло радовать? Папаша, бывший смотритель аэродрома, отморозивший на Тикси свои мозги, как когда-то от него потребовала присяга? Или мамаша (у той вообще с веществом было туговато)? Как сейчас помню, папаша денно и нощно валялся на диване перед телевизором, курил и кушал там же, изредка позволял себе тихо кайфануть и пропустить «соточку», а из комнаты выбирался только справить нужду. Притом, что здоровенный примитивный кабанюга, и в прямом и в переносном смысле. Когда-то, лет двадцать назад, у него заклинило со старшим сыном и с тех пор они не разговаривали. Вообще. Сын уехал – ни письма, ни звоночка; обзавелся семьей и устроил жизнь – тишина; родил дочурку – телеграмма в три слова. Папаша отвечал увесистой тишиной. Это ж надо выдержку иметь! Офицер, однако…

Мамаша целыми днями пекла плюшки с сахаром и трепалась на лавочке у подъезда с соседками, напялив на гычу[29] стебанутую косынку. Не задумывались, откуда берутся эти долгоносые бабушки в косынках на городских лавочках? Моя мать, например, сие убожество ни за что не напялит. Или тряпка на голове традиция, русские корни и прочая поебень, что, впрочем, одно и то же, если как следует покопаться?.. Инесса случилась поздним ребенком, когда старики трепыхались на излете. Быть может, именно тогда грех совершился в последний раз. По крайней мере, как рассказывала моя герл-френд, мамаша всегда спала в соседней от отца комнате. Невольно напрашивается: не отморозил ли служивый себе еще кое-что на Тикси? Как бы там ни было, я всегда удивлялся, как – как?! – в твердолобой породе умственно не обремененных людей возможно деликатно и тихо родиться леди, достойной салонов света? Или претензии к мамаше? Тогда отчасти становится ясным происхождение косынки на голове.

К нам они относились прохладно, вежливо и - все. Не досаждали общением, особо не вникали в особенности совместного проживания. Забочусь я об их дочери – и ладненько. Тем не менее, дабы не шокировать стариков-пенсионеров, варево в цивилизованных условиях надлежало прекратить. Пусть поживут немного в иллюзиях о нашем взаимном счастье, наисветлейшем будущем и т.д.

Пришлось перебираться в другие места, кочевать по притонам. Странный я тип, - наверное, гремучая смесь тишайшего шизика и буйного извращенца, - мне вояжи на дно нравились. Познавательно. Ко всему прочему, на фоне тошнотворного смрада я выглядел всамделишной суперзвездой и публика принимала меня с подобострастием. Временным, безусловно, но все равно приятным. Ах, как не хватало славы! Причем, невзирая на то, что боги, стопудово, задыхались от зависти пред столь рьяным поклонением мне - обычному заземленному. Ну еще бы! В знак благодарности за предоставленный кров, стол и «кругаль»[30] я оставлял часть своего раствора, а иногда входил в раж и весь притон балансировал на грани передозировки. Богам такое неподвластно. Что они, боги-то, кроме слепой надежды? Ответ ясен каждому и считается богохульством…

Поначалу Инессу по злачным местам я не водил. Она ждала дома. И я не обманывал ее ожиданий, привозя с собой специалиста по инъекциям Леву и готовый раствор. Позже, изредка, когда в квартире ей ужасно не сиделось, брал с собой прокатиться, но чаще мисс Мира сидела в машине, нежели посещала «малину». Чтобы к моей девочке прилипало дерьмо трупоядных хат, чтобы в ее красивую одежду впитывался запах уксусного ангидрида, а под тонкое французское кружево белья проникали неугомонные бытовые насекомые – этого я не позволял… Позже к Инессе в притонах относились весьма уважительно, ведь я был при деньгах и считался авторитетным наркоманом, благодаря огромным дозам и частоте употребления.

В те дни, не желая с утра чувствовать очистившийся за ночь организм и перистальтику его «предрассветных ломок», я начал принимать… реладорм. Вкидывал пару «колес», разжевывал горечь, запивал вяжущую скулы кашицу горячим чайком и шел на стоянку за авто. Буквально на подходе к машине накатывала яркая ирреальность, и растекающийся слизью мир виделся сквозь радужную призму. По ходу того, как спадал утренний нервоз, нарастало чувство свирепого бесстрашия, вседозволенности и чреватой дерзости. Короче, становилось все по барабану. Нетерпелось вандосить матом, ездить, подрезая чужие автомобили, с визгом тормозить на красный, если проезд оказывался решительно невозможен из-за потока машин. Жаждалось плеваться в окно на мудаков-пешеходов, вырывать из люлек младенцев и улыбаясь впитывать в себя истошные вопли мамочек, тушить сигареты в людские физиономии. Свирбило брызгать в толпу вирусом бешенства и вознесясь отрыгивать на головы цианистый желудочный сок… Это хоть как-то отвлекало от внутриутробного испепеляющего беспокойства, пока не звезданет колючий приход. А первое опийное успокоение, наслоившееся на эффект от сонников, давало в результате грандиозную мертвую тягу. Прожженные сигаретами во время потусторонних погружений брюки, рубашки и пиджаки не вызывали значимого сожаления. Напротив, всегда найдется кому сделать приятное, облачив в хламиды от кутюр.

Так и двигалось по разным хатам, пока тихо справив в узком кругу какой-то очередной Новый Год, кодла наша не заземлилась на квартире у некоего характерного Саши.

Сашок был тощим, как помойная кошка, зататуированным по самое нехочу типом, легко отдавшим никчемную свою жизнь борьбе с законностью. За что и остался награжден в совокупности шестнадцатью годами лагерей по нарастающей с малолетки: общего, усиленного, строгого и особого режимов в несколько ходок. Что досадно, за разную мелочевку. Если представляется, что все преступники грабят банки и поставляют героин – заблуждение, как пить дать. Солидные дела лишь украшающая символический конус иерархии верхушка с воровской звездой. В основание же положены неисчислимая бытовуха и трехгрошовые криминальные оперетки. Дешевки саши отбирают милостыню у слепых в подземных переходах, срывают с молоденьких девочек тонкие цепочки, выставляют подвалы с соленьями и гаражи с мопедами, дергают автомагнитолы. Любопытно, что юношеский запал и мизерный масштаб, напрочь засевший с переебавшейся по-кошачьи малолетки, почему-то не покидают саш до плешивых седин.

Жил наш Сашок на иждивении своей здравомыслящей и, не в пример ему, толстокожей сорокапятилетки сестры, да на оставляемые ему приходящей пиздобратией смывки с раствора. Не окажись умственное его развитие сильно ограниченным и планомерно перерастающим в дебилизм, он мог бы еще попробовать выкарабкаться. Но это, увы, изначально была не его ипостась. К тому же, особист крайне трепетно дорожил собственной незапятнанной «чисто шпанской» репутацией, что само по себе все усугубляло. Впрочем, деградат он оказался совершенно беззлобный, вечно скулящий и что-то выпрашивающий. Сущий эфемер.

Он чрезмерно ликовал, когда наведывались мы. Понятное дело, у нас всегда имелись сигареты, мы всегда оставляли ему пару кубиков раствора, тусклозвенящую мелочь и порожние шприцы. Вываривая ханку на кухне, приходилось отправлять его в комнату, чтобы не мозолил глаза. Общаться со слабым подобием человека вовсе не прельщало: до тумаков надоедало постоянное сучье завывание о том, как ему плохо. Втетерившись же, послушать раскумаренные бредни сидельца – довольно-таки занятно. Молодость его острожную повспоминать. Проживи я похожую жизнь, меж нами легко возникла крепкая каторжная дружба, где над сильным, по сути, властвует подлый и слабый. Ну да к черту логическое зодчество.

Квартира его пребывала в типичном запустении: минимум переломанной и попаленной окурками мебели, нелатанные обои и растрескавшиеся, заплеванные паркетные с выщербинами полы; вечнокишащая ассимиляцией грязь. В зале лежал зассанный, протухший, местами окровавленный палас, в левом углу дальней части которого зияла аккуратно вырезанная дырка в форме ромба.

Появление отверстия столь необычайной для ковра формы связано с драматическим проишествием. Как-то раз Сашок купил на выюленные у сестры деньги ширева – млел в мечтах раскумариться по-человечьи. Сварил, значит, и перенес кружку с раствором в комнату, чтобы удобно расположившись в драном кресле выбрать и ляпнуться. Но по досадному стечению обстоятельств – видимо наркоманский Дионис за что-то на Сашу разгневался, - кружка из корявых рук выскользнула, и драгоценное ее содержимое оказалось впитанным в ковер. Сашок, у которого как у любого нарика развита определенного свойства смекалка, не долго терзался сомнением. Взал нож и вырезал кусок с опиумным пятном. В большом ковшике выварил сей поганый палимпсест, и в результате получил некоторый процент спасенного зелья. С повышенной, однако, сорностью и странного бурого с зеленью цвета. Это, естественно, Сашу не остановило. Он выбрал дозу и вмазался. Но безучастное небо так и не сменило гнев на милость – Сашу трясло так, что зуб на зуб не попадал в течение пары беспомощных часов. Печень потом отваливалась…

Я уверен, непуть догадывался о последующих коллизиях и знал на что идет. Тем не менее, его бы уже ничто не остановило - сущность наркомана. Будь раствор хоть после экспертизы с диагнозом ВИЧ – все равно, закумарит, перекрестится и жбякнется.

Однажды я застал Сашу мечущимся по халупе со шприцем, наполовину наполненным мутным гноем. Оказалось, из-за давешнего неточного укола воспалился пах и нынче, вместо желанной артериальной крови контроль дал похожий на соплю сгусток. Это была катастрофа. Даун не знал, что ему делать, и морально готовился по новой засандалить себе этот яд. Пришлось спасать гостеприимца от неминуемой кончины, выбросив шприц в окно, и выделив фирменного раствора. В знак благодарности Сашок стал пускать меня сотоварищи в любое время дня и ночи. Чем я с удовольствием и пользовался, цезарем входя в его халупу.

В притоне у него тусовались многие: от тупорылых малолеток, толпой берущих один чек и теряющих после него зачатки юного разума, до старых урок, по-своему мудрых, матерых, но уже беззубых волков.

С малолетками я не разговаривал вообще. Когда варил, Саше запрещалось их пускать; когда приходил, у них оставалось пять минут, чтобы покинуть хату. К сожалению, уйти далеко они оказывались не в состоянии, и пускали димедрольные слюни на ступеньках лестничных пролетов, вызывая недовольство соседей.

С урками отношения складывались попроще. Люд бывалый, знающий меру, придерживающийся определенных норм поведения. Я вызывал у них симпатию щедростью. Мне это льстило, хотя, на симпатию, как таковую, можно и положить. Да и общаться становилось интересно лишь за прошлое: многое люди повидали, многое испытали. В конце концов, правда, выдохлись, надломились, но от подобного не застрахован никто. И как знать, «может и ты когда-нибудь превратишься в старого мудозвона», как говаривал дядюшка Билли. Треп о нынешних делах меня не увлекал: разборки между собой за куб «кислого»[31] или раствора, пропавших таблеток димедрола и другая мелочная блевотина…

 

Сашу закрыли во время облавы - настучали соседи. И прытко отправился бы Сашок в очередной колониальный рейс, да казус с ним приключился – в клетке-клоповнике райотдела на третьи сутки помер. От сердечной недостаточности. Или кумара.

Поскитавшись в поисках новой хавиры, к весне мы облюбовали Зубовку – пригородный цыганский поселок. Тогда, как впрочем и теперь, отравы там реализовывались тонны. Крупнейший в области перевалочный пункт, наркотик дешевле, чем в городе. Мы стали покупать ширево уже не чеками, а весом – так называемыми габаритами, по пять-десять граммов. Так еще выгоднее по причине оптовой цены и хорошего качества. Ведь руки-то – максимум вторые, поскольку все городские барыги приобретали ханку именно здесь, а после, разбодяжа ее всяким дерьмом, типа тухлого ливера крупного рогатого скота, глины и песка, продавали в городе.

Варили и кололись мы, из пригорода не выезжая, в частном доме такого же, как и Саша, дегенерата-уркагана, только Вовы, готового за раствор, к сути, чуть ли не отсосать. Разумеется, аномалии не требовалось. Я практически не прикасался к своей женщине, тем более уж не стал бы ковыряться своим, не на помойке найденным членом в омерзительной плоти старого полупидора-наркомана. Кстати, весьма похожего на Берроуза с фотографий танжерского периода: потертый дистрофик. Разве что росточком поменьше.

Благодаря нашим частым визитам, Вован расцветал на дармовом растворе, как майский ландыш. И очень возможно, что ему казалось, будто нашел он-таки свой временный опиумный раек: сиди дома, ничем не утруждайся, заехали, укололи, через три-четыре часа заглянут опять… Однако, беззаботная жизнь его продолжалась недолго. Как-то дрянным майским деньком, мы, только подъехав к его хибаре оказались моментально окружены плотным кольцом враждебно настроенных мусоров из ОБНОНа. Примелькались, пожалуй, и нас терпеливо поджидали. Мою машину обыскали дотошно; самих обшмонали с настолько педерастическим пристрастием, что и сантиметр промежности каждого не остался не обласканным озабоченными ментовскими руками. И не зря, совсем не зря они старались. Рядом с машиной выросла куча иголок, шприцев, пузырьков, ватных тампонов, листов димедрола. Под задним сиденьем сотрудники традиционно обнаружили целую обойму новых одноразовых телег, калибром от… и до… На все случаи жизни.

М-да, на задержание мы уже заработали. Для уголовного дела кое-чего нехватало. И тут Лерыч почесал жопу… Опера вдвоем отвели перепугавшегося бедолагу в соседние кусты, сдернули брюки и трусы, загнули раком. Пока один из них удерживал меж своих ног голову Лерыча, заломав ему руки, второй ковырялся сучковатой палкой в лерычевском анусе. Лерыч скулил и пукал… В итоге, обнаруженное при шмоне великолепие увенчалось извлеченным из ректального отверстия запаянным в капсулу целлофаном сигаретной пачки. Хитрый демонюга, оказывается, втихаря отмазывал ширево перед варкой и «мазловался»[32] на случай чего. Пес шелудивый! Самое интересное, что свежекупленную отраву, десять весом, менты не нашли. Запрятанное в полый каблук, оно могло быть обнаружено в одном случае из ста. Хотя, и единичный процент явное излишенство.

Следовало срочно что-то предпринимать, иначе молчаливая пассивность доведет и до сумы и до тюрьмы. И факт, что Лерыч перднул в рожу опера – слишком малое тому утешение.

По счастью, я страдаю в критических ситуациях дивным красноречием. Кроме прочего, деньги тоже были только у меня. Вежливо отозвав в сторонку капитана ментовской сборной, издалека, но уверенно приближаясь к конечной цели, я приступил к торгам о покупке личных свобод наркоманствующих граждан. Торг закончился на отметке сто баксов за всех и пятьдесят – за виновника торжества. Что ж, альтернативы не наблюдалось, посему пришлось расстаться с пачкой российских фантиков – менты согласились взять «деревом»[33]. Обе стороны остались довольны, потому как все могло обернуться гораздо хуже – ведь всегда все может обернуться гораздо хуже, а кумарить в кишащей вшами вонючей клетке совсем не тянуло. Вероятно, я лишился бы еще и водительских прав. А так, даже мазел вернули.

Засим, мусора предупредили, вежливо, сомнений не оставляя, что подловив нас снова, накажут согласно букве закона. Опера взяли на заметку номера машины и вычислить нас в Зубовке для них труда не составит. Пришлось возвращаться в ставшие родными курмыши, как Одиссею на Итаку. А в пригород – ни ногой! Еще мусорье кормить не хватало. Лучше эти деньги проколоть.

Между тем, около десяти тысяч долларов, остававшихся после краха наркобизнеса, от безудержной расточительности и нелепой благотворительности (что есть пыль в глаза) почти иссякли. Не доверяя глазам, я тупо рассматривал оставшиеся бумажки, будто вдруг очнувшись ото сна. Черные сны перетекли в реальность: четыреста, пятьсот, шестьсот… Страшнее, чем карусель, чем сухие лилии, чем рука или лапа Неведомого… К вящему ужасу, источников пополнения бюджета, в силу моей опиумной инертности, на горизонте не наблюдлалось. Некоторые варианты организации хоть какого-нибудь бизнеса в недавнем прошлом были мною нагло и самонадеянно проигнорированы. Очевидно, из-за ставшей привычной глупой иллюзии, дескать, наисветлейшее свершится потом, я неожиданно лишился и шанса на сытость в грядущем. Дальше, по всей видимости, предстоял путь вниз. А как говорят альпинисты, спуск зачастую многотруднее подъема.

Себя я, как принято, ни в чем не винил. Не надирал волосы, не заламывал пальцы и не срывался на фальцет, задаваясь паническим вопросом по-Герцену: «Что делать?» Трагедия представлялась лишь в смутных предположениях, теоретических выводах и умозрительных заключениях, как явление гипотетическое. По-большому счету, в ее действительное осуществление я не верил, идиоматически полагая, что в теперешнем моем положении виновато неправильное расположение звезд, черная година и аналогичная ересь, и что скоро планида обязательно изменится – я же счастливчик, непобедимый и на удачу заговоренный. И звезды непременно воссияют вновь, на нужном месте; в драные паруса снова подует фартовый южный бриз; я сухопутным серфером взмою на гребень волны и… Или нет? Доподлинно не известно… Я надеялся, и - ничего не предпринимал. Лежачий камень, одурманенный опиумом. Чего еще ожидать, как не судьбоносного бриза в воспаленную голову?.. По крайней мере, «и траур имеет свои украшения»[34].

В пустых надеждах проходило время, и чтобы эта побеждающая время гетера не приуныла, следовало постоянно поддерживать «спортивную» форму. Хуже того, ненасытимая натура желала не просто держаться на уровне, а эту форму совершенствовать, оттачивать, повышая и повышая дозировку. Что уж поделать, я всегда такой: если не прогресс, значит регресс. Такова чемпионская натура, добиваться признания во всем, за что только не берусь. Только вот берусь я, почему-то, не за то… Испытатель… Идти дальше, чем возможно и чем пускают, и разглядеть доселе невиданное… Страсть к экспериментам над собой. Страсть есть у каждого. Или страстишка… Обычно там, дальше, - судя по опыту, - поджидает какое-нибудь дерьмецо, отмыться от которого после крайне непросто. Но я восстанавливаю истощенные силы, привожу себя в порядок и готовлюсь к новым рывкам…

Для обеспечения программы самоуничтожения я нашел простой, как амеба, способ, предоставляющий отсрочку платежей неминуемого мучения, связанного с отказом. Ломбард. Я рассудил: заложив одну маленькую бирюльку из желтого металла, реально травиться без задних мыслей некоторое внушительное время. А за это время непременно уж подвернется выгодный вариант и я верну долги.

Первой была отдана на заклание стопятидесятиграммовая рэкетирская цепь – все равно не перед кем выеживаться. Вместе с квитанцией я получил на руки три с половиной миллиона рублей, коих хватило на безбожную травлю в течение месяца… К удивлению, жизнь продолжалась, катилась куда-то неумолимо и безостановочно, а оптимистических вариантов повышения материального благополучия не замаячило. Предстоял новый поход в ломбард, и второй жертвой порочной страсти к запредельной травле стал массивный бранзулет. Деньги ушли по «золотым дорогам»[35] недели за полторы, не более. Надо было срочно что-то предпринимать, ибо даже продленный мною срок на выкуп цепи подходил скорыми цыпочками. Я поехал на рынок, где постоянно терли и трут свои шкуры валютчики, скупщики золотого лома, неисправных часов и антиквариата. Отыскав там знакомого ломовика, я предложил тому взаимовыгодную сделку по выкупу моей бандитской регалии у ростовщиков… Оставшуюся разницу с энтузиазмом спустил за неделю.

Мой золотой запас являлся достаточно солидным. Накупленные во времена избыточной сытости и бьющего по глазам достатка драгоценные побрякушки: десяток перстней, несколько бриллиантовых колец, браслеты, средние и тонкие цепочки, связка обручалок, - с незавидной постоянностью оказывались в ломбарде. Манипуляции с украшениями растянули пребывание в сплине на год с лишком, прошедший относительно гладко, без достойных упоминания эксцессов и инцидентов. За исключением, пожалуй, дюжины задержаний сотрудниками ГАИ в невменяемом состоянии. Впрочем, статус кво восстанавливался быстро, вмешательством хрустящих купюр.

Помню, к легендарному 17 августа у меня оставалась лишь пара особо любимых алмазных перстеньков и отключенные за ненадобностью пейджер и сотовый телефон. Ну и авто, конечно.

Небесполезно отметить, что всероссийский августовский кризис по наркомании, как таковой, если и ударил, то, скажем, далеко не так, как по среднему и малому бизнесу, и просто уровню жизни населения. Там, в нормальном мире, пенсионеры сразу стали нищими, средний класс пересел с иномарок на отечественные погремушки – «девятки» и «десятки», работящий народ в который раз потерял сбережения. Наркоманы же, так наркоманами и остались – завидная социальная стабильность. Но восхитительно и по трезвому немыслимо другое. В связи с порвавшим в лоскуты российскую экономику дефолтом, цены на разного вида наркоту…упали! Допустим, героин стоил до кризиса около восьмидесяти долларов за грамм. После недельного застоя, во время сумятицы и неразберихи седьмицы следующей, цена его в панике подскочила до полутора тысяч рублей. Месяц спустя стоимость «белого» упала, и в пересчете на культовые баксы составила зеленую двадцатку. На ханку же цена практически не изменилась, подросла на рубль или два за чек. И теперь за сотку грина оказалось легко прицепить четыре грамма герика, мешок плана или стакан ширева. Кстати, после экономической катастрофы наблюдался такой наплыв отравы, что волей-неволей приходится вести речь об оздоровительном влиянии «августовской рапсодии» на наркобизнес. Эх, следовало господину тогдашнему премьеру у наркобаронов подучиться экономике.

Я, правда, тоже не успел разбогатеть. Зато сохранил свой социальный статус, продолжал травиться, травил Инессу и был на контакте с приятелями. Отношения с другими людьми имел чисто формальные, обитал за стеклянной перегородкой, закупорив все свои чакры, в грязном, но своем мире. Здравомыслящие остальные настолько отдалились от меня, или я от них, что хотя мы и ходили по одним дорогам, смотрели в одно небо, дышали одним воздухом, - оказались точно на разных полюсах. Здесь я и наркотики, а там – мир нормальных людей, ревностно соблюдающих табу, ограничиваясь на досуге пивной мочевиной и косячком травки с оглядкой. Лоск их благоразумия бесил. Во мне вызывал бурю негодования выверенный, планомерный подъем по ступенькам лестницы жизни наверх, к бытовому устою, к разностепенной, якобы заслуженной потливым трудом и житейской мудростью обывательской славе и уважению; подъем, старательно исключающий любые моменты и ситуации, способные помешать до этой смиренной тошниловки и моральной кастрации дожить, дотянуть... Втайне я им завидовал, наверное потому, что сам не мог иначе, оказавшись один на один с импотенцией выбора. И может статься, именно от зависти я ненавидел представителей прагматичной и здравой породы за их трусоватое, полушепотком, осуждение людей породы иной, нездравой напрочь и навсегда, моей породы. За то, что они с удовольствием наблюдают за осознанным и по сути добровольным моим отчаянным падением в бездну справедливости, не понимая, а самое страшное – боясь понять, что без тьмы не будет света, что анти-Данко тоже вершит свой подвиг… Я обличал их, скорее от невозможности уподобиться. Не все люди должны оставаться в подлунном мире неискренне хорошими и правильными с точки зрения лицемерных догм. Я предпочел быть плохим и честным. Ведь должны же существовать негативные примеры. Хотя бы для того, чтобы соблюдался баланс света и тьмы; чтобы на них показывали пальцем и в мире под солнцем наблюдались ориентиры. Наверное, чего-то все-таки не хватало в моем мозгу, раз никчемное оправдание себя свелось к миссианству.

Увы, ни один из находившихся где-то рядом со мной в физическом пространстве человеков не понимал моей проблемы и понимать не желал, не предложил руку помощи. Нет, я бы отказался - по причине врожденной гордости, но не скрою – было бы безумно приятно осознавать то, что в непостижимом пространстве Вселенной я еще кому-то интересен, приятен, необходим. К сожалению, вокруг колыхалась лишь тяжелая, большая как душа пустота, в которой тыкались, не находя выхода, в разные стороны, словно слепые щенята, такие же как и я сам, люди-тени.

И злиться тут по идее не на кого. Наркомания всегда начинается весело и беззаботно, компанейски и красочно. Но впоследствии ты неизменно остаешься один, хотя рядом и присутствует кто-то. А всю дальнейшую жизнь, как бы она ни складывалась, проводишь в одиночестве. Не всегда гордом, но всегда жалком.

В таком гложущем, изъедающим изнутри одиночестве я и проводил свои дни. Кто-то находился поблизости, что-то говорил и даже смеялся, вдалеке сестренка родила золотоволосого мальчика и мама думала, что я по-земному счастлив… А надо мной постоянно дождила, заслоняя солнце истинной радости, свинцовая тучность незыблемой обреченности. Густая тоска по поводу собственного бытия, уже не нужного ни себе, ни людям, почти животного, наплывала все чаще. Беда в том, что в отличии от инстинктивного поведения животных, имеющих величайшее чувство самосохранения и живущих в строгой с природой гармонии, я самосохранение презирал, считая трусостью, и перечил всему здравому, что исподволь во мне пробуждалось малыми порциями прозрений.

Я тоже стал животным. Только обезумевшим, потерявшим почти все, заложенное изначально. Я не стремился иметь свою нору и детенышей, не желал совокупляться со здоровой самкой, выбрав себе в подруги такую же немощную особь. Точно также, как хищники охотятся за мясом, я наискивал наркотик. Правда, дикий зверь, насытившись, за следующей добычей выбирается совсем не скоро; я оказался вынужден по шесть раз на дню. И если духовный голод я удовлетворить в полной мере не мог, всегда оставалось мучительное сомнение, то опиумное голодание удовлетворял в полной мере. Теряя при этом все, что имею.

Безвозвратно обрывая ниточки, связывающие меня с обществом, я оставался в сознательной оппозиции ко всем и каждому, упоительно падая в грязь и превосходно понимая: сколько ни балансируй на острой грани, оступишься, и либо поранишься, либо убьешься. Неловко и постыдно, но я находил захватывающим тот кошмар, в который превращалась жизнь. Ибо альтернативы пока не было; я до нее еще не дозрел. Считал завораживающим сам момент осознания неизбежности беды без признаков паники; мрачный байронизм в наихудшем его качестве; самоотверженность канатоходца, балансирующего над смертоносной твердью под пристальными взорами толпы трусоватых соглядатаев, искренне желающих увидеть, и только ради этого уделяющих внимание циркачу и тратящих свое никчемное время, полет в небытие, краткий миг между настоящим и прошлым; жаждущих лишний раз убедиться, что канатоходец просто идиот и безумец; после трагедии возвращающихся к своему грязному белью, обоссавшимся детенышам и обрыдлой пище. Стадо приходит посмотреть на циркача вовсе не для того, чтобы восхититься его мастерством, вовсе нет. Гурты добрых христиан магнитом манит потаенная надежда, что артист таки оступится и наконец разобьется, подтвердив тем самым их опасливые основополагающие жизненные принципы: «А не лезь!»

Заведомая обреченность собственного «я» придавала мне истерическую смелость в стремлении вопреки зайти как можно дальше, посетить земли обетованные, где риск разбиться тиранически довлеет над возможностью выжить. Ведь в том-то вся и прелесть!

И я возвращался обратно, хотя супердозы заводили так далеко, что тот, кто находился рядом, боялся оказаться в один момент рядом с трупом. Возможно, наркоманские боги и покровители храбрецов освещали мой скользкий путь в пучину собственного подсознания, дарили символы и знаки, благодаря которым я узнавал дорогу домой. Как факт: несколько раз наркоты с немалым стажем, коим я по доброте душевной выделял несколько кубарей знаменитого раствора со своей обычной дозы, заглатывали языки. И мне приходилось их вытаскивать, расковыривая рты, кроша подручной сталью ножа зубы в попытках разжать судорожно сжатые челюсти. Приходящие в себя поражались возможностям моего организма, рассказывая другим. Так рождались легенды…

 

 

Наступила моя последняя наркотическая осень. Мне было, в общем-то, все равно. Осень и осень. И никакой ностальгии по ушедшему лету я не испытывал. Обыкновенный естественный цикл, очередная смена заурядных декораций. Только шалый поэт отыскивает в осени вдохновение; я уже в поэтах не состоял. Да и что в ней поэтического? Сухие голые ветки, как руки нищенки, дожди и грязь вместо ангидридной жары и загазованной зелени мегаполиса; суета, варево, уколы, уколы, уколы; прежние карусели и погибшие цветы в беспокойных снах.

Инесса снова начала посещать институт после летних каникул. Что косвенно повлияло на одно сентябрьское происшествие, исходом которого стала моя разбитая машина.

Положа руку на сердце скажу, за те годы, что я имел возможность постоянно практиковаться, совершенствовать и шлифовать водительское мастерство, я научился управлять автомобилем, как…полубог, по меньшей мере. Причем, в любых эмоциональных и физических состояниях, в любую погоду – гидропланирование и заносы поощрялись и приветствовались, в любое время дня и ночи, на любой дороге. Искусство, понятно, давалось не без потерь. Я переколотил с десяток машин и исполнил столько пируэтов повышенной сложности, что удивить меня оказалось бы практически невозможно. Я впендюривался в асфальтопогрузочный агрегат в экстазе алкогольных испарений; залетал под КамАЗ на скорости 120 км/ч и превращал «ласточку» в кабриолет; сходил с трассы в кювет и переворачивался трижды в наркотическом сне; с заносом врюхивался в сельскую заснеженную пашню на сорок метров; с наката тонул в гиблом лесном болоте; таранил тормозящие на желтый свет «копейки», «шестерки» и внедорожники; раздирая бока бодался с трамваем из принципа; сбивал мерзких пешеходов, а одного велосипедиста научил планировать в атмосфере на искореженном двухколесном друге. Однако, подлинным шедевром я считаю вхождение в опасный поворот где-то под Ростовом на скорости 180 км/ч. Когда уже замелькали люменисцентные полоски на дуге бетонного ограждения и пассажиры в салоне простились с жизнью, я только-только пришел в себя от перманентного гашишно-героинового опьянения и успел недрогнувшей рукой вывести машину из виража со страшным визгом шин и тормозов. После чего, пожалуй заслуженно наслаждался лаврами бесбашенного гонщика. Черт возьми, какой Мика Хаккинен пропал в наркотической пучине!

Таким образом, мой немного бескомпромиссный стиль вождения формировался постепенно и постоянно, что в общем-то - залог успеха. Знакомые опасались ездить со столь отмороженным водилой. Ну да ладно, не надо грубой лести самому себе, любимому. Это не тактично по отношению к другим. Впрочем, отмечу: за истекшие с момента последнего ДТП полтора года я ни разу даже не царапнул авто. Несмотря на то, что стилю не изменил ни на йоту. Короче, пришло мастерство. И надо же, именно теперь, после стольких передряг, когда пройдены все этапы взросления в автоспорте, случился предосадный казус. Маэстро врезался в прогнивший колхозный грузовик. На скорости тридцать километров. Какой вопиющий позор! Я был готов сгореть от стыда тут же, на месте пародии автокатастрофы.

Произошло следующее. В институт за Инессой заехали две приблатненные подруги на новенькой зеленой BMW третьей серии. Яркие студентки – макияж, ноги, все дела, - элегантно сели в нарядную машинешку. С утра до безобразия накачавшемуся маэстро тоже приходилось отчаливать по известному делу; маэстро плюхнулся в обросшую грязью «ласточку». И мы эскортом тронулись со двора. До перекрестка маршрут намечался общий, затем – они налево, мэтр направо. Издалека узрев меняющийся с желтого на красный светофор, мэтр выключил скорость и покатился на нейтралке. Слева, колесо в колесо, плыла BMW с тремя разнаряженными фифами – просто загляденье. И я загляделся. И завис. В чувство же меня привел удар. Доцк… Оказалось, маэстро, мэтр и я – три в одном – вписался точно в зад стоящего на светофоре «газона». Тем же мгновением загорелся зеленый, три хохочущие девушки включают скорость и исчезают в мареве научных далей… С помятым капотом, лопнувшим бампером и поколотыми фарами я остаюсь на перекрестке. Дичь… Что характерно, средств ремонтировать автомобиль не нашлось. Поэтому приходилось раскатывать на покалеченном.

Еще почему-то запомнилось, хотя что-либо запоминалось редко, как в том сентябре меня особенно мучили тяжелые ночи. Я буквально не находил себе места под звездами, каждая из которых казалась срезом иглы, жалом змейки, укусившей Маленького Принца. Писками отчаяния зажатый внутри, с натянутой тетивой нервов, я дико скучал по своей предыдущей жизни; жизни до первой аварии; жизни, полной радужных юношеских надежд. Тогда, в том безнадежно далеком и недосягаемом времени я был на гребне успеха, мир улыбался мне, щедро одаривая пестрыми красками, бросал в лицо ароматы любви, успеха, свободы. Тогда в меня вселилась страсть к девушке с роковым для меня именем одной из сестер Лариных; она изменила мне в порыве отчаяния, я не смог простить; теперь странным образом обида исчезла; теперь я бы простил… Тогда цвела весна, теперь умирает осень. Теперь я всякий раз словно бы вдруг понимал, что ужасающая перспективами реальность, вцепившись в прошлое когтями неизбежности, разорвала его на кровоточащие золотыми собачьими слезами шматки воспоминаний; искромсала пытливую душу. И казалось, будто некогда наполнявший паруса жизни нежный солнечный ветер, сменившийся – как же быстро все пронеслось! – ледяным северным ураганом, никогда не вернется, не обласкает, и я замерзну, остыну и погибну в затянувшемся ожидании.

Я безуспешно сожалею, что порой происходят необоримые повороты линии жизни, катастрофические перемещения полюсов, и тогда счастливый становится несчастным. Простите за банальную чувствительность, за бесполезный бисер перед вами, за бесплодную смоковницу - мою совесть, за итоговую безрезультатность. Ибо судьбы наши равно неисповедимы, как и прихоти пустого неба, и можно бритвой править ладони, но вряд ли это что-нибудь изменит. Приспичило же Сущему и Всеблагому сына своего любимого на Голгофу возвести; евреям отдать на растерзание, как отдал бы и скифам с тем же успехом; и на тебе, сынку, возвел. Что говорить о людях, кои для высших – стадо козлобаранов? Скот убивают, чтобы питаться мясом, а ливер отдавать псам; чтобы из шкур выделывать теплые одежки. И их не жаль во вселенском масштабе, потому как это нормально. Иногда мне сдается, что Иисус забоялся сгинуть, и Иуда это прочувствовал, и будучи фанатиком, уверовав наслепо, навзнич, до паранойи, великолепно сыграл роль предательской гниды, чтобы не разувериться самому и чтобы на планете существовало культовое ювелирное украшение, у одной из разновидности которого вываливаются слезные самоцветы глаз. Или сам Дух Святый догадался послать Иуде сигнал, установку, засомневавшись в цельности сына. Но даже и Он не знал наверняка, что случится дальше. Написать сценарий полдела, даже треть. Тем паче не разумел, как повернется, ежели не привести закон. А на дурня Иудушку что угодно списать можно, а ведь он единственный, кто во след учителю отправился. Жаль, и наводит на уныние, вызывает запоры и изжогу, но о будущем можно лишь предполагать с той или иной степенью вероятности при наличии определенных предпосылок, фактов и субъективного мнения. Между тем, пресловутые и ненавистные судьбоносные виражи настолько калечат жизни, так глубоко ввергают судьбы в головокружительные падения, что человек уже не имеет сил подняться. Зануда Достоевский, помнится, патетически рубанул, якобы, нет такого падения, после которого невозможно подняться. И лязгнул-то фразой по видимости лишь от того, что сам смог, получилось кое-как, выкряхтел, и право на подобный слоган имел. Хотя в недрах себя наверняка знал и сам для себя признавал, что такие падения есть. На колени можно поставить и в жопу отодрать любого героя, как показывает практика. И есть пропасти, выбраться из которых поверженному, переломавшемуся человеку самостоятельно никакой возможности не представляется, кроме гипотетической.

И это особенно важно, когда гнусная ночь, завладев клейким, как бумага на которой умирают мухи, временем вступает в полноправное владение темным пустынным городом и умами спящих людей. Любой сон – ночь, и я бегу в ней, падаю, ползу, царапаю землю и покрываюсь испариной посреди поля высохших лилий, едва спрыгнув с протяжной карусели. Если удается заснуть. Кстати, удушье встречным воздухом, исходя из тех поверхностных знаний, коими нехотя обладаю, я еще мог бы попытаться объяснить, расшифровать пользуясь сонником. Скорее всего, дело в том, что поверхностные вены у меня пропали. Неустанно вонзаясь в плоть, игла спровоцировала единственную реакцию, и кровотоки сужались, прятались и исчезали навсегда. В иные попасть удавалось, и они сжигались изнутри опиумом, реланиумом, сибазоном; забивались димедрольной известью. Случалось, рука или нога онемевали и наяву, точно отсушенные точечным ударом каратиста-профессионала. Очевидно, недостаток кровоснабжения и вызывал удушье. В усугубление, изредка я стал покалываться в шею, в сонную артерию, и торжественно ведомые красными и белыми кровяными тельцами сопли тромбозов в ночи притормаживали жизнь. Такие дела. И если эту составляющую гротескного сновидения еще как-то удавалось объяснить себе, сидящему на табуретке у окна поутру, то что связано с назойливыми лилиями, полем и возней на колючей земле, я не понимал. До тех пор, пока не умер Алекс.

В октябре какая-то девушка по телефону сказала, что ее попросил позвонить Алекс, если что-нибудь произойдет, и она позвонила бы раньше, да не могла дозвониться. Боже, это в наше-то время спутниковой связи и газет бесплатных объявлений, когда даже попы с прихожанами по сотику общаются! Оказалось, у Алекса стремительно развился цирроз четвертой степени и буквально за три месяца мой друг сгорел… Да-да, сказала девушка, приезжать не надо, родственники похоронили. Я повесил трубку, недоумевая, почему мой друг раньше не позвонил сам.

Я всегда считал, что лучший друг тот, что вдалеке. Теперь у меня не стало лучшего друга. Я всегда был уверен, что непременно увижу его снова: спартаковская дробь в дверь, я открою и неожиданно войдет Алекс неуклюжим слоником, как ни в чем не бывало, и совсем неважно, не виделись мы два года или расстались только вчера. Теперь он не войдет неуклюжим слоником - перед смертью, сказала девушка, он весил сорок пять кило, как Фредди Меркьюри. Он вообще не войдет. Цирроз – тот же рак. Иссох, сгорел и все, аллес, Алекс… Вряд ли я окажусь когда-нибудь в Майкопе… Странно, после печального известия, лилий во сне я больше не видел. Видимо, мертвый друг уносит частичку тебя самого. Лишь изредка задыхался. На виселице. Но это уже мелочь.

Тем временем отношения с Инессой трансформировались в очень странную дружбу, похожую на извращение. Мы жили будто по привычным понятиям, типа того, мы вместе, потому что мы должны быть вместе всегда. Какая глупость! Что и говорить, привычка – вторая натура. Мы-то, трахавшиеся по одному разу в год! Какая любовь! Все давно вымерло… Ну, колол я ее несколько раз в день. Ну спали мы в ангидридном поту общей постели. Ну…ква… Это не любовь. Это удобство. Это инцест. И бросить жалко – пропадет, и выбираться из болота что-то возрождать – не под силу. Ей удобно, о ней заботятся. Мне – нормально, обычно, как было и как будет, и как, наверное, должно быть. Эфемерное сожительство, но уйти я считал предательством.

В довершение к общему фону чахленького симбиоза, наше ежедневное пребывание в межгалактической прострации понятным образом вызывало подозрения у любопытной мамаши Инны. Папаше в целом было насрать с высокой колокольни. Безусловно, самозабвенные бодания за столом во время семейных ужинов плюшками, приступы рвоты и сумбурные телодвижения не настораживать не могли. Поначалу мелкие наркотические шалости оправдывались смертельной, полностью и внезапно отключающей разум усталостью – издержкой тяжеленного трудового дня, либо моей застарелой язвой, с которой завтра же следует обратиться к врачу. Но увы, чересчур броская неуравновешенность поселила слишком гнетущие сомнения. На благодатной почве предстарческого маразма губительные для нас наблюдения и предположения получили бурный рост. За модуляциями нашей четы началась круглосуточная слежка. А мы, как назло, постоянно выдавали себя, порастеряв последние огрызки благоразумия и утратив в спячке на ногах всякую осторожность.

И в начале ноября родители Инессы устроили в наше отсутствие доскональный шмон в комнате, благо временем они располагали. К несчастью, их подозрения полностью подтвердились неопровержимыми уликами: резервными чеками, шприцами и двумя пакетиками марихуаны. Для предков это был шок. Для меня – время собирать камни.

Вечером ее родители попытались провести с нами профилактическую беседу о вреде пристрастия. Порожняк. Мы обширялись до глюков и несли такую ахинею, что нравоучение пришлось отложить до лучших времен. Которые и настали утром следующего дня.

Инна по привычке ушла в институт, а я остался в постели. В одиннадцать, потревожив мой на удивление пустой сон, зашел иннин папаша, и с ходу ошарашил констатацией, дескать, я больше не могу проживать в этом доме из-за пагубного влияния на их наивную, несмышленую и невинную двадцатипятилетнюю дочурку. Словом, меня в четверть часа выгнали взашей. Выставили.

Не поверю, что за год жизни квартетом под одной крышей, они (ее предки) оказывались настолько слепы к происходящему. Я же не менялся. Я висел, блевал, делал то, что и должен обычно делать. Просто получаемые от меня деньги, обеспечение их дочери, подновляемые интерьеры комнат, оказывали сугубо положительное влияние на членство в «семействе Аддамсов», несмотря на мои пороки и верное их усугубление. Когда же колосс начал крениться, аддамсы тихо и внимательно выжидали. И теперь, пожалуй, осознали, что наступил почти полный штиль, материального я мог предоставлять все меньше и меньше. Более того, наблюдая за тем, как я проживаю собственное имущество, опасаясь, что спущу на жилу и то, что сам же в их дом и принес, они оперативно открестились. Позже я узнал, что Инессу держали в курсе происходящего. Фу, какая низость! Какой остренький ножичек в спину! Скорбно, что даже не подумав объединить усилия двух семей в попытке спасения молодых, несостоявшиеся тесть и теща, прихватив остатки давешней роскоши, покинули тонущий корабль.




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.