Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

И женщины тоже могут



 

Всю первую половину дня лил дождь. Налетал порывами, плотными струями, испещрявшими рябью море, временами стирая серый силуэт мыса Трафальгар вдали. Они курили, сидя в «лендровере» посреди пляжа — в кузове прицепа лежали надувная лодка и подвесной мотор, — слушали музыку, смотрели, как скатывается по стеклам вода, и наблюдали, как время передвигает стрелки часов на приборной доске: Пати О’Фаррелл за рулем, Тереса рядом — с бутербродами, термосом кофе, бутылками воды, пачками сигарет, тетрадями с набросками и морской картой этого района, самой подробной, какую только смогла найти. Небо еще оставалось грязно-серым — последние метания весны, сопротивляющейся приходу лета, — и низкие тучи все так же двигались на восток, но свинцовая поверхность моря выглядела спокойнее, и только вдоль берега ее разрывали белые полосы прибоя.

— Пожалуй, можно, — сказала Тереса.

Они вышли из машины, походили по мокрому песку, потягиваясь, разминая затекшие тела, потом открыли заднюю часть «лендровера» и достали костюмы для подводного плавания. С неба продолжало мелко моросить, и Тереса, раздевшись, вся покрылась гусиной кожей. Как же холодно, черт побери, подумала она. Натянув поверх купальника узкие неопреновые штаны и всунув руки в рукава, она застегнула молнию, но капюшон надевать не стала: волосы у нее были стянуты резинкой в хвост на затылке. Две дамы занимаются подводной охотой в такую погоду, усмехнулась она про себя. Веселенькая картинка. Если какой-нибудь недоумок сейчас прогуливается где-то поблизости, у него просто глаза на лоб вылезут.

— Ты готова?

Подруга кивнула, не отрывая взгляда от колышущегося перед ними бескрайнего серого пространства.

Хотя и непривычная к подобным ситуациям, Пати вела себя разумно и сдержанно, без нервозности и чрезмерной болтливости. Казалось только, что она обеспокоена: тем ли, что они собирались совершить — вполне достаточная причина поволноваться, — тем ли, что им предстояло выйти в море, вид которого никак не внушал спокойствия. Состояние Пати выдавало и то, сколько сигарет одну за другой она выкурила, ожидая: последняя, сырая от мороси, дымилась у нее во рту, заставляя щуриться, пока она натягивала костюм, — и порция кокаина перед тем, как выйти из кабины. Отработанный ритуал — свернутая в трубочку новенькая банкнота и две дорожки, выложенных на пластиковую папку от документов на машину. Однако на этот раз Тереса не стала принимать в нем участие. Ей нужна ясность мысли, но не такая — другая. Заканчивая одеваться, она вспоминала во всех подробностях морскую карту, которую успела изучить до того, что она буквально отпечаталась в голове: береговая линия, изгиб к югу в сторону Барбате, обрывистые скалы в конце ровного чистого пляжа. А там, не отмеченные на карте, но точно указанные Пати, — две большие пещеры и одна маленькая, укрытая между ними, недоступная с суши и едва заметная с моря: пещеры Маррахос.

— Пошли, — скомандовала она. — Нам осталось четыре светлых часа.

Для отвода глаз положив в надувную лодку рюкзаки и гарпуны для подводной охоты, они сняли ее с прицепа и потащили к воде. Лодка была серая, резиновая, марки «Зодиак», чуть меньше трех метров в длину, мотор «Меркури» мощностью пятнадцать лошадиных сил, бак доверху залит бензином и подготовлен к работе: Тереса накануне сама проверила его, как, бывало, в прежние времена. Они установили и тщательно закрепили его в гнезде кормы, удостоверились, что все в порядке и консоль винта поднята, и, взявшись с обеих сторон за буртики, повели лодку в море.

По пояс в холодной воде, таща лодку подальше от волнореза, Тереса старалась не думать. Она хотела, чтобы воспоминания помогали ей полезным опытом, а не становились балластом прошлого, из которого требовались только необходимые технические познания. Все остальное — образы, чувства, потери — сейчас были непозволительной роскошью. Возможно, даже смертельно опасной.

Пати помогла ей вскарабкаться на резиновый бок лодки. Море толкало их обратно к берегу. Резким быстрым рывком за ремень Тереса запустила мотор, и рокот пятнадцати лошадиных сил отозвался в ее сердце радостью. Снова я здесь, подумала она. На счастье ли, на беду, но здесь. Велев спутнице перебраться на нос, чтобы уравновесить лодку, она пристроилась возле мотора и повела «Зодиак» прочь от берега, а потом — к черным скалам в конце песчаной полосы, белесой в сером свете пасмурного дня. Надувное суденышко вело себя вполне достойно. Она управляла им, как учил Сантьяго, избегая гребней, стараясь становиться носом к волнам, потом соскальзывая наискосок по их обратной стороне. И ей было хорошо. Черт побери, каким бы подлым и хищным ни было море, оно все равно прекрасно. Тереса с наслаждением вдохнула сырой воздух. Этот запах соленой пены, сине-фиолетовые закаты, звезды, ночная охота, огни на горизонте, бесстрастный профиль Сантьяго, высвеченный сверху прожектором вертолета, голубой мерцающий глаз таможенного катера, скачки «Фантома» по черной воде, отдающие болью в почках. Господи, как грустно все это и в то же время как прекрасно. Мелкий дождик продолжал моросить, и море окатывало их вспышками брызг.

Тереса взглянула на подругу: фигура, обтянутая синим неопреном, короткие волосы под капюшоном, похожа на мужчину. Пати смотрела на море и черные скалы, и на ее лице были написаны все чувства, которые вызывало у нее это зрелище. Эх, знала бы ты, подружка, подумала Тереса. Видела бы ты в этих самых местах то, что видела я. Однако же ты держишься неплохо, блондиночка. Хотя, может, именно сейчас тебя грызут сомнения, да и есть от чего. Добыть припрятанное — как раз самое простое из всего, что нам предстоит, а вот что будет дальше, если что-нибудь сложится не так?

Они уже сто раз говорили о возможных последствиях своего рискованного предприятия, не исключая и того, что полутонны кокаина может уже не оказаться в пещере. Но Лейтенант О’Фаррелл была упряма и бесстрашна. Пожалуй — что не слишком радовало, — даже чересчур упряма и чересчур бесстрашна. А это, размышляла Тереса, не всегда сочетается с хладнокровием, которого требуют подобные дела. Сидя на пляже в кабине «лендровера», она сделала для себя открытие: да, Пати — ее подруга, ее товарищ, но на этом пути, чем бы и как бы он ни закончился, остается длинный отрезок, который ей, Тересе, придется пройти самой. На котором ей не поможет никто. Зависимость от всего и вся, которую она ощущала до сих пор, или, вернее, упорная вера в то, что таковая существует — ей было удобно с этой зависимостью, по другую сторону которой, казалось ей, нет ничего, — мало-помалу превращалась в точное знание, свойственное зрелому сиротству. Оно утешало. Сначала в тюрьме, в последние месяцы, — и быть может, в этом сыграли роль прочитанные книги, — в часы без сна в ожидании рассвета, среди размышлений, к которым привел ее тогдашний покой. Потом она вышла наружу, во внешний мир, в жизнь, и то, что оказалось лишь очередным ожиданием, только ускорило процесс. Однако Тереса не осознавала происходящего до того вечера, когда снова встретилась с Пати О’Фаррелл. Там, в темноте полей хересской усадьбы, услышав из уст подруги слово «будущее», Тереса внезапно, как бы вспышкой, поняла, что, может быть, Пати и не сильнее из них двоих — так же, как не были сильнее столетия назад, в других жизнях, Блондин Давила и Сантьяго Фистерра. И пришла к выводу, что честолюбие, проекты, мечты, даже смелость или вера — даже вера в Бога, вздрогнув, додумала она до конца — вместо того, чтобы давать человеку силы, отнимают их. Потому что надежда и даже простое желание выжить делают его уязвимым, связывают возможностью боли и поражения. Может, именно этим люди и отличаются друг от друга; именно в этом состоит различие между ней и Пати. Пожалуй, Эдмон Дантес ошибался, и единственно верное решение — не верить и не надеяться.

 

***

 

Пещера пряталась за глыбами, некогда рухнувшими с обрыва. Четыре дня назад они произвели рекогносцировку с суши: с десятиметровой высоты, высунувшись в расселину, Тереса внимательно осмотрела и зарисовала каждый камень, пользуясь тем, что день был ясным, а вода — до того чистой и прозрачной, что можно было хорошо рассмотреть дно со всеми его неровностями и прикинуть, как подойти с моря, чтобы какой-нибудь острый обломок не пропорол резину лодки. И вот они снова здесь. Лодку побалтывало на волнах, пока Тереса, временами слегка прибавляя газ и ведя ее зигзагом, искала путь, наиболее безопасный для прохода, стараясь держаться подальше от камней. В конце концов она поняла, что «Зодиак» сможет войти внутрь только при спокойной воде, поэтому направила его к большой пещере слева. А там, под ее сводом, где волны не подталкивали их к отвесной стене, она велела Пати сбросить за борт складной четырехлапый якорь-кошку на десятиметровом тросе. Потом обе соскользнули по резиновым бортам лодки в воду и с другим тросом поплыли к камням, которые то показывались из-под воды, то скрывались под ней. За спиной у каждой был рюкзак с герметичными мешками, ножом, веревками и водонепроницаемым фонарем. Костюмы для подводного плавания облегчали движение. Добравшись до места, Тереса привязала трос к одному из камней, велела Пати быть поосторожнее, чтобы не наступить на морского ежа, и они медленно двинулись по скалистому берегу, почти по грудь в воде, из большой пещеры в маленькую. Иногда сильная волна заставляла их цепляться за что попало, чтобы удержаться на ногах, и тогда острые края камней ранили им руки или раздирали неопрен на локтях и коленях. Слава Богу, Тереса, увидев, где им придется действовать, настояла на покупке этих костюмов. В них мы не замерзнем, сказала она, и потом — без них прибой и скалы сделают из нас отбивные.

— Это здесь, вон там, — показала рукой Пати. — Все так, как говорил Джимми… Сверху арка, три больших камня и один маленький. Видишь? Надо немного проплыть, а потом мы сможем идти по дну.

Ее голос гулко отдавался в пустоте. В пещере стоял крепкий запах гниющих водорослей и просоленного морем камня, на который поминутно накатывались волны. Повернувшись спиной к свету, женщины углубились во мрак. Внутри вода была гораздо спокойнее, дно хорошо видно, даже когда они перестали ощущать под ногами дно и поплыли. По ту сторону оказалось немного камней, песка и охапки мертвых водорослей.

Дальше царил мрак.

— Мне нужна сигарета, черт бы ее побрал, — пробормотала Пати.

Выйдя из воды, они достали из непромокаемого мешка сигареты и закурили, глядя друг на друга. Светлая арка входа отражалась в воде, и в сером полумраке пещеры можно было разглядеть блестящие от влаги костюмы, мокрые волосы, усталость на лицах. А что теперь? — такой вопрос каждая, похоже, безмолвно задавала себе и подруге.

— Надеюсь, он еще здесь, — прошептала Пати.

Они еще немного постояли, докуривая. Если полтонны кокаина действительно тут, всего в нескольких шагах, как только они преодолеют это расстояние, в жизни каждой из них уже ничто не останется таким, как прежде. Они обе знали это.

— Черт побери. У нас еще есть время, подружка.

— Время? Для чего?

Тереса усмехнулась, обращая свою мысль в шутку:

— Не знаю. Может, чтобы не пойти смотреть.

Пати отсутствующе улыбнулась. Ее мысли тоже унеслись вперед, на несколько шагов от места, где они стояли.

— Не говори глупостей.

Тереса взглянула на рюкзак у ног и, нагнувшись, стала в нем рыться. С кончиков распущенных волос капала вода. Тереса вынула фонарь.

— Знаешь что? — сказала она, щелкая им для проверки.

— Пока не знаю.

— По-моему, бывают мечты, которые убивают… — Тереса посветила вокруг, на стены из черного камня с небольшими сталактитами вверху. — Убивают еще вернее, чем люди, болезни или время.

— И что дальше?

— Да ничего. Просто мне пришло в голову. Вот прямо сейчас.

Пати не смотрела на нее. И даже едва слушала. Тоже достав фонарь, она повернулась к скалам в глубине пещеры, занятая собственными мыслями.

— Что ты там говоришь?

Рассеянно заданный вопрос, не требующий ответа. Тереса и не ответила. Только внимательно посмотрела на подругу, потому что ее голос, даже с учетом эха под каменными сводами, прозвучал как-то странно.

Надеюсь, она не собирается убить меня ножом в спину в этой пещере с сокровищами, как пираты в книгах, подумала она, шутя лишь наполовину. И несмотря на всю нелепость этой мысли, вдруг поймала себя на том, что смотрит на рукоятку водолазного ножа, так успокоительно торчащую из рюкзака. Да черт меня побери, мысленно обругала себя Тереса, совсем рехнулась, трусиха проклятая. И грызла себя за это все время, пока они собирали снаряжение, надевали рюкзаки, а потом осторожно шли по камням и водорослям, освещая себе путь под ногами. Пол пещеры понемногу поднимался. Два снопа света выхватили из тьмы поворот. За ним оказались еще камни и сухие водоросли — очень плотные охапки, громоздящиеся возле углубления в стене.

— Должно быть, это здесь, — сказала Пати.

Черт побери, ошеломленно подумала Тереса, вдруг догадавшись, что происходит. Оказывается, у Лейтенанта О’Фаррелл дрожит голос.

 

***

 

— Это уж точно, — сказал Нино Хуарес, — такая женщина любому мужчине даст сто очков вперед.

Ничто в бывшем главном комиссаре ОПКС — группы по борьбе с организованной преступностью Коста-дель-Соль — не выдавало полицейского. Или бывшего полицейского. Он был невысок, почти хрупок, со светлой бородкой, одет в серый, несомненно, очень дорогой костюм; шелковый галстук гармонировал с таким же платком, высовывавшимся из нагрудного кармана пиджака, а на левом запястье, под манжетой рубашки в белую и розовую полоску, застегнутой эффектной запонкой, поблескивал «Патек Филипп». Казалось, этот человек сошел со страниц какого-нибудь журнала мужской моды, хотя на самом деле приехал прямиком из своего кабинета на мадридской Гран-Виа. Сатурнино Г. Хуарес, значилось на визитной карточке, лежавшей у меня в портфеле. Начальник службы внутренней безопасности. А в уголке отпечатан логотип сети модных магазинов, получающей каждый год сотни миллионов прибыли. Чего только не бывает в жизни, подумал я. После скандала, стоившего ему карьеры несколько лет назад, когда его знали больше как Нино Хуареса или комиссара Хуареса, вот он сидит передо мной — живой и здоровый, безупречно одетый: одним словом, победитель. С этим респектабельным «Г.» между именем и фамилией, с видом человека, у которого денег куры не клюют, который обладает прежним влиянием и большей, чем прежде, властью. Таких людей, как он, никогда не увидишь в очередях безработных на бирже труда: они слишком много знают о людях — порой даже больше, чем сами люди знают о себе. Статьи в прессе, дело, заведенное в Министерстве внутренних дел, решение Главного полицейского управления об отстранении его от службы, пять месяцев в тюрьме города Алькала-Меко — теперь все это в прошлом. Как хорошо иметь друзей, мысленно заключил я. Старых друзей, отвечающих услугой на услугу. А еще — иметь деньги или хорошие отношения, чтобы покупать таких друзей. Нет лучшего средства против безработицы, чем вести учет скелетам, которые каждый прячет в своем шкафу. Особенно если ты сам помогал их туда засовывать.

— С чего начнем? — спросил он, подцепляя на вилку ломтик ветчины с тарелки.

— С самого начала.

— Тогда мы долго просидим за этим столом.

Мы сидели в таверне «Лусио» в Кава-Баха, и на самом деле, помимо приглашения пообедать (яичница с картошкой, ветчина, бутылка «Винья Педроса» урожая 1996 года — все за мой счет), я, в общем-то, купил его присутствие там. Я сделал это по-своему, прибегнув к не раз уже испытанной тактике. После его второго отказа говорить о Тересе Мендоса, когда он уже собирался отдать секретарше приказ больше не соединять меня с ним, я без обиняков изложил ему перспективы. С вашим участием или без, сказал я, эта история будет написана.

Так что можете выбирать: либо фигурировать в ней в самых разнообразных ракурсах, включая фото вашего первого причастия, либо остаться вне ее и с облегчением утереть пот со лба. А что еще? — поинтересовался он.

Ни одного сентаво, ответил я. Но я с удовольствием угощу вас обедом, и не одним, если понадобится. Вы получаете друга, или почти друга, и человека, который вам обязан. Кто знает, как все сложится дальше. А теперь скажите мне, как вы на все это смотрите. Он оказался достаточно сообразительным, чтобы немедленно — и правильно — оценить оба варианта, и мы сошлись на следующем: во-первых, из его уст не должно исходить ничего компрометирующего, а во-вторых, чем меньше дат и подробностей, связанных с ним, тем лучше. Короче, мы договорились. Всегда легко договориться с человеком, не обремененным совестью. Трудно бывает с другими, но первых меньше.

— Касательно той полутонны кокаина — все это правда, — подтвердил Хуарес. — Отличный «снежок», почти беспримесный. Его доставили сюда для русской мафии — она в то время только начинала разворачивать свою деятельность на Коста-дель-Соль и устанавливать контакты с южноамериканскими наркодельцами. Это была первая важная операция, и ее провал на некоторое время заблокировал связи между Колумбией и Россией… Все считали, что эти полтонны пропали, и южноамериканцы потешались над русскими: вот, мол, умники — разделались с женихом этой О’Фаррелл и двумя его партнерами, не развязав им прежде языки.

Говорят, Пабло Эскобар, узнав о подробностях этой истории, заявил: в жизни больше не свяжусь с непрофессионалами. И тут вдруг появляются Мексиканка и та, вторая, и буквально из рукава вытаскивают на свет божий эти полтонны…

— Каким образом они добыли этот кокаин?

— Этого я не знаю. Да и никто не знает точно. Достоверно известно только то, что он всплыл на русском рынке — или, вернее, начал всплывать. Это Олег Языков вывел ее туда.

В моих записях встречалось это имя: Олег Языков.

Родился в Солнцево, одном из наиболее мафиозных районов Москвы. Военную службу проходил еще в Советской армии, в Афганистане. Дискотеки, отели и рестораны на Коста-дель-Соль. Нино Хуарес дополнил картину. Прибыв в Испанию на самолете Аэрофлота, Языков появился на побережье Малаги в конце восьмидесятых. Тридцатилетний русский отличался живым умом, владел несколькими языками и тридцатью пятью миллионами долларов, которым вскоре нашел применение. Начал с того, что приобрел дискотеку, которую назвал «Ядранка», и спустя недолгое время она стала весьма модной в Марбелье. Через пару лет Языков уже стоял во главе солидной инфраструктуры по отмыванию денег: гостиничный бизнес, сделки по недвижимости, торговля квартирами и земельными участками на побережье. Было и второе направление, выросшее из той первой дискотеки: русский вкладывал значительные суммы в развитие индустрии ночных развлечений в Марбелье — бары, рестораны, роскошные бордели со штатом женщин-славянок, доставляемых прямо из Восточной Европы. Все делалось чисто или почти чисто: деньги отмывались аккуратно и без привлечения лишнего внимания. Однако группа ОПКС подтвердила связь Языкова с «Бабушкой» — мощной солнцевской организацией, состоящей из бывших сотрудников милиции и ветеранов Афганистана. Она специализировалась на рэкете, торговле женщинами и крадеными автомобилями, а также стремилась расширить свою деятельность в области наркобизнеса. «Бабушка» уже проложила путь в Северную Европу: существовал морской маршрут Буэнавентура[59]— Санкт-Петербург через шведский Гетеборг и финскую Котку. Языкову, помимо прочего, было поручено изучить альтернативный маршрут через восточную часть Средиземного моря: то был независимый канал связи между французскими и итальянскими мафиозными группировками, которые до той поры оказывали русским посреднические услуги. Вот так обстояли дела.

Первые сделки с колумбийскими наркодельцами — Медельинским картелем — происходили почти без участия денег и заключались в простом обмене кокаина на оружие: партии автоматов Калашникова и гранатометов РПГ с российских военных складов. Однако дело шло не так хорошо, как хотелось бы, и одной из проблем для Языкова и его московских партнеров был пропавший кокаин. Но вдруг, когда все уже перестали о нем вспоминать, эти пятьсот килограммов словно с неба свалились.

— Мне рассказывали, что Мексиканка и та, другая, отправились к Языкову вести переговоры, — продолжал Хуарес. — Вот прямо так — лично, с пакетом порошка в качестве образца… Видимо, русский встретил их не слишком-то приветливо. Тогда О’Фаррелл вспылила: она, мол, уже заплатила за все, и тех пуль, которые достались ей, когда разбирались с ее женихом, вполне достаточно, чтобы остановить счетчик. Мы, мол, играем чисто и просим компенсации.

— Почему же они не стали делить порошок на мелкие партии?

— Дня начинающих это было слишком. А уж Языкову бы точно не понравилось.

— Выходит, оказалось совсем несложно установить происхождение этого порошка?

— Конечно. — Искусно орудуя вилкой и ножом, бывший полицейский расправлялся с ломтиками ветчины на глиняной тарелке. — Ведь все отлично знали, чьей невестой была О’Фаррелл.

— Расскажите мне о ее женихе.

— Жениха, — принялся рассказывать Хуарес с презрительной улыбкой, продолжая резать, жевать и снова резать, — звали Хайме Аренас, для друзей Джимми. Севилец из хорошей семьи. Полное дерьмо, не к столу будь сказано. Много чем занимался в Марбелье, а также вел какие-то семейные дела в Южной Америке. Парень с амбициями и большим самомнением насчет собственного ума. Когда этот кокаин оказался в пределах досягаемости, Джимми пришло в голову, что неплохо бы натянуть нос русским. Имей он дело с Пабло Эскобаром, он просто не посмел бы, но «товарищи» тогда еще не пользовались такой славой, как сейчас. Они выглядели просто дураками или почти дураками. Так что Джимми припрятал снежок, надеясь выторговать для себя прибавку к комиссионным, хотя Языков уже заплатил колумбийцам, сколько было договорено, причем на сей раз больше деньгами, чем оружием. Джимми начал тянуть резину и доигрался до того, что у «товарища» лопнуло терпение. Джимми поплатился жизнью, а вместе с ним — и двое его партнеров. Русские всегда действовали довольно грубо. — Хуарес критически прищелкнул языком. — Да и сейчас тоже.

— Как они вышли друг на друга?

Мой собеседник, подняв вилку, нацелился ею в меня, словно желая показать, что одобряет мой вопрос.

— В те времена, — объяснил он, — у русских гангстеров была одна очень большая проблема. Собственно, она существует и по сей день, но тогда все обстояло куда хуже. Дело в том, что их можно узнать за километр: все большие, грубые, светловолосые, с этими здоровенными ручищами, с этими машинами и этими шлюхами, разукрашенными, как новогодняя елка, которых они всегда возят с собой. А кроме того, с иностранными языками у них просто беда. Стоило им сойти с самолета в Майами или в любом другом американском аэропорту, ДЭА и вся полиция буквально начинали ходить за ними по пятам. Поэтому им нужны были посредники. Поначалу Джимми Аренас показал себя хорошо: начал с того, что стал добывать им спирт из Хереса для переправки в Северную Европу. Помимо этого, у него были хорошие связи в Южной Америке, и он не вылезал из модных дискотек Марбельи, Фуэнхиролы и Торремолиноса. Однако русским хотелось иметь собственные импортно-экспортные сети. «Бабушка» — московские друзья Языкова — уже наладила поставки мелких партий белого порошка, используя линии Аэрофлота, связывающие русскую столицу с Монтевидео, Лимой и Баией: их меньше контролировали, чем рейсы из Рио-де-Жанейро и Гаваны. В аэропорт «Шереметьево» тогда прибывали только мелкие партии — не более чем по полкило — с курьерами-индивидуалами, однако этого явно не хватало. Только что рухнула Берлинская стена, Советский Союз разваливался, и кокаин входил в моду в новой России, где шустрые и ловкие в одночасье обзаводились неслыханными дотоле состояниями. И они не ошиблись в своих предположениях, — заключил Хуарес. — Чтобы вы смогли представить себе масштабы спроса, скажу, что в настоящее время цена одного грамма кокаина в какой-нибудь дискотеке Санкт-Петербурга или Москвы на тридцать-сорок процентов выше, чем в Соединенных Штатах.

Дожевав последний кусок мяса, бывший полицейский запил его большим глотком вина.

— Вообразите себе, — продолжал он, — товарищ Языков сидит и ломает себе голову, как перейти на более высокий уровень. И тут — на тебе — появляются полтонны кокаина, который не нужно тащить из Колумбии со всеми вытекающими из этого проблемами: он лежит себе тихонько здесь, в Испании, готовый к употреблению. Никакого риска.

Что же касается Мексиканки и О’Фаррелл, они, как я уже говорил, не справились бы одни… Сами они за всю жизнь не вынюхали бы эти пятьсот килограммов, а при первом же грамме, выброшенном на рынок, на них накинулись бы все разом: и русские, и жандармы, и мои люди… У них хватило ума сообразить, что к чему.

Какой-нибудь идиот на их месте начал бы торговать понемножку в розницу, и прежде, чем им занялись бы мы или жандармерия, он оказался бы в багажнике машины. Requiescat in pace[60].

— А откуда они знали, что с ними не произойдет то же самое?.. Что русский выполнит свою часть договора?

— Они никак не могли этого знать, — объяснил бывший полицейский. — Поэтому просто решили рискнуть. И им удалось расположить к себе Языкова. Особенно Тересе Мендоса — она сумела использовать их личную встречу, чтобы предложить разные варианты этой сделки. Вы знаете о том галисийце — о ее женихе?.. Ах, знаете… Ну так вот. У Мексиканки был опыт. И, как оказалось, еще и то, что должно быть — во всяком случае, у каждого настоящего мужчины. — Хуарес усмехнулся. — Знаете, что? Есть женщины, у которых словно калькулятор между ног — дзинь, дзинь, и они вовсю им пользуются. А у нее такой калькулятор был вот тут, — он постучал указательным пальцем себе по виску, — В голове. Вы ведь знаете, как бывает с женщинами: иная поет, что твоя сирена, а потом оказывается настоящей волчицей.

Сам Сатурнино Г. Хуарес наверняка должен был знать об этом лучше многих. Я ничего не ответил: вспомнил про его счет в гибралтарском банке, о котором много писали в газетах во время судебного процесса. В те времена у Хуареса было немного больше волос на голове, и он носил только усы; именно так он и выглядел на фотографии, которая нравилась мне больше всех: на ней он позировал, стоя между двумя коллегами в форме, в дверях одного из мадридских судов. И вот он теперь сидел передо мной — за что заплатил весьма умеренную цену: пять месяцев тюрьмы и изгнание из полиции, — сидел и заказывал официанту коньяк и сигару, чтобы как следует переварить съеденное.

Нехватка доказательств, плохо проведенное следствие, хорошие адвокаты. Интересно, подумал я, сколько людей обязаны ему чем-то. Включая Тересу Мендоса.

— В общем, — завершил свой рассказ Хуарес, — Языков заключил с ними соглашение. А кроме того, они ведь приехали на Коста-дель-Соль, чтобы вложить деньги во что-нибудь подходящее, и он показался Мексиканке достаточно интересным объектом вложения.

В общем, выполнил свои обещания, как настоящий кабальеро… И это положило начало прекрасной дружбе.

 

***

 

Олег Языков смотрел на пакет, лежавший передним на столе: белый порошок в двойной герметичной упаковке из прозрачного пластика, запечатанный широкой и толстой клейкой лентой. Все цело, печать не повреждена. Ровно тысяча граммов в вакуумной упаковке — той самой, в которую они были расфасованы в подпольных лабораториях амазонских джунглей, где-нибудь на берегах реки Яри.

— Должен признать, — сказал он, — что вы обладаете замечательным хладнокровием. Да.

Он хорошо говорит по-испански, подумала Тереса.

Медленно, делая паузы, как бы тщательно выстраивая слова одно за другим. Произношение у него было очень мягкое и ни капли не похожее на тот зверский акцент русских злодеев, террористов и контрабандистов, с которым они рычали в фильмах: «Я будет убивать амирикански врак». Да он и не выглядел ни мафиозо, ни гангстером: светлая кожа, большие, тоже светлые глаза ребенка с необычной желто-голубой радужкой, соломенные волосы, подстриженные коротко, почти по-солдатски. На нем были брюки цвета хаки и темно-синяя рубашка с засученными рукавами, открывающими сильные, покрытые светлыми волосками руки с «Ролексом» для подводного плавания на левом запястье. Эти руки, спокойно лежавшие по обе стороны пакета, не прикасаясь к нему, были крупными, как и он сам; на безымянном пальце поблескивало толстое золотое обручальное кольцо. Весь он выглядел здоровым, сильным и чистым. Пати О’Фаррелл сказала, что он очень опасен, и это самое главное его качество.

— Давайте проверим, правильно ли я понял. Вы предлагаете вернуть груз, который принадлежит мне. Вы. Если я снова заплачу. Как это называется по-испански?.. — Он на мгновение задумался, подыскивая слово; похоже, это казалось ему забавным. — Злоупотребление?.. Вымогательство?

— Это слишком сильно сказано, — ответила Пати.

Они с Тересой часами обсуждали это со всех сторон — с самого своего рейса в пещеры Маррахос вплоть до того момента, когда до встречи с Языковым оставался всего час. Каждое за и против взвешивалось десятки раз; Тереса не была уверена, что их аргументы окажутся настолько убедительными, насколько это кажется ее партнерше, но отступать было поздно. Пати — более сдержанный, чем обычно, макияж, дорогое платье, свободная манера держаться: одним словом, дама, вполне уверенная в себе — принялась объяснять по второму разу, хотя было очевидно, что Языков понял с первого, как только они положили пакет на стол Перед этим, извинившись — правда, совершенно нейтральным тоном, — русский приказал двум телохранителям обыскать их, чтобы проверить, не спрятаны ли где микрофоны. Технология, сказал он, пожав плечами. А после того, как телохранители закрыли дверь, спросил, не желают ли дамы выпить чего-нибудь — обе отказались, хотя Тереса чувствовала, что у нее пересохло во рту, — и уселся за письменный стол, готовый слушать. Все было чисто и аккуратно: ни единой бумаги на виду, нигде ни одной папки. Только стены того же кремового цвета, что и ковер, закрывающий весь пол, картины (дорогие и с виду, и, скорее всего, на самом деле), большая русская икона в массивном серебряном окладе, в углу факс, телефон с селектором и на столе еще один — сотовый. Пепельница. Зажигалка «Дюпон» — огромная, золотая. Все кресла обтянуты белой кожей. Из огромных окон кабинета, расположенного на последнем этаже роскошного жилого дома в квартале Санта-Маргарита, открывался вид на изогнутую линию берега с полосой пены вдоль пляжа, до самых волнорезов, мачты яхт у причалов и белые дома Пуэрто-Бануса.

— Скажите мне одну вещь, — вдруг перебил Пати Языков. — Как вы это сделали?.. Добраться туда, где он был спрятан. Привезти его, не привлекая внимания. Да. Вы подвергали себя опасности. Думаю. И продолжаете подвергать.

— Это не важно, — сказала Пати.

Гангстер улыбнулся. Не трусь, говорила эта улыбка. Расскажи правду. Ничего не случится. Такие улыбки, как у него, вызывают доверие, подумала Тереса, глядя на него. Или такое недоверие, что начинаешь доверять.

— Конечно, это важно, — возразил Языков. — Я искал этот продукт. Да. Я не нашел его. Я допустил ошибку. С Джимми. Я не знал, что вы знаете… Все было бы по-другому, правда? Как идет время! Надеюсь, что вы поправились. После того несчастного случая.

— Вполне поправилась, спасибо.

— Я должен поблагодарить вас за одну вещь. Да. Мои адвокаты сказали, что во время следствия вы не упоминали моего имени. Нет.

Пати саркастически скривилась. В декольте ее платья на бронзовой коже виднелся шрам, отмечавший место выхода пули. Это была бронебойная пуля, сказала она когда-то. Поэтому я жива.

— Я лежала в больнице, — сказала она. — С ранениями.

— Я имею в виду — потом. — Взгляд русского был почти наивным, — Допросы и суд. Это.

— Теперь вы понимаете, что у меня были на то свои причины.

Языков немного подумал над этими причинами.

— Да. Понимаю, — наконец произнес он. — Но своим молчанием вы избавили меня от многих проблем. Полиция думала, что вы мало знаете. Я думал, что вы не знаете ничего. Вы проявили терпение. Да. Почти четыре года… Должны были иметь мотивацию, правда? Внутри.

Пати достала еще одну сигарету. Русский, несмотря на то, что на столе перед ним лежал «Дюпон» с ладонь величиной, не сделал ни малейшей попытки предложить ей огня, хотя видел, что ей приходится рыться в сумочке, чтобы достать собственную зажигалку. Перестань дрожать, подумала Тереса, глядя на свои руки. Сдержи дрожь в пальцах, пока этот тип не заметил, и весь наш антураж крутых дамочек не развалился на кусочки, и все не пошло к черту.

— Пакеты находятся там же, где и прежде. Мы привезли только один.

Тот спор в пещере, вспомнила Тереса. Одновременно радостные и испуганные, они при свете фонариков пересчитывали пакеты. Один возьмем сейчас и будем думать, что делать дальше, а остальное пусть пока лежит здесь, настаивала Тереса. Везти все сейчас — просто самоубийство, так что давай-ка, не глупи сама и меня не заставляй. Я знаю, что в тебя стреляли и все такое, но я приехала в твою страну не туристкой, черт тебя побери. Не вынуждай меня рассказывать в подробностях историю, которую я тебе вообще никогда не рассказывала. Историю, ни капельки не похожую на твою, потому что в тебя, наверное, и стреляли-то пулями, надушенными «Каролиной Эррера». Так что не дури. В таких делах тише едешь — дальше будешь.

— А вам не приходило в голову, что я могу установить за вами слежку?.. Нет?

Пати опустила руку с сигаретой на колени.

— Разумеется, приходило. — Она затянулась и снова положила руку на колени. — Но это нереально. Вам не удастся проследить за нами до самого места.

— Хм… Таинственная. Вы таинственные сеньоры.

— Если вы это сделаете, мы поймем и исчезнем. И будем искать другого покупателя. Пятьсот килограммов — это много.

Языков ничего не ответил, хотя его молчание говорило: да, пятьсот килограммов — это слишком много во всех отношениях. Он продолжал смотреть на Пати и лишь иногда коротко взглядывал на Тересу, которая сидела в другом кресле молча, не куря, не шевелясь: она слушала и смотрела, сдерживая взволнованное дыхание и держа руки ладонями вниз на коленях джинсов, чтобы не потели. Голубая трикотажная рубашка с короткими рукавами, кроссовки — на случай, если придется удирать — и только браслет-неделька из мексиканского серебра на правом запястье. Резкий контраст с элегантным туалетом и высокими каблуками Пати.

Они находились тут потому, что Тереса настояла на этом решении. Вначале ее партнерша склонялась к другому варианту — распродать кокаин небольшими порциями, однако Тереса убедила ее, что рано или поздно его хозяева сообразят, что к чему. Лучше прямо пойти к ним, сказала она. Это дело верное, хоть мы и потеряем кое-что. Хорошо, согласилась Пати. Но говорить буду я, потому что я знаю, что представляет собой этот чертов большевик. И вот они сидели здесь, и Тереса с каждой минутой все больше убеждалась, что они совершили ошибку. Она с детства научилась распознавать таких мужчин. Их язык, внешность и привычки могут меняться, но суть всегда одна. Все это ни к чему не приведет, думала она; вернее, приведет к тому же самому. В конце концов — она поняла это слишком поздно, — Пати всего лишь избалованная барышня, невеста такого же избалованного богатого парня, который занимался этими делами не по нужде, а ради каприза. Он сам полез на рожон, как лезут многие, и получил то, что заслужил — опять же, как многие. А Пати прожила всю жизнь в некой призрачной, нереальной действительности, не имеющей ничего общего с настоящей, и срок в тюрьме еще больше ослепил ее. В этом кабинете она не была Лейтенантом О’Фаррелл — она не была никем, а истинная власть и мощь смотрела на них голубыми с желтым ободком глазами. И еще большую ошибку совершала Пати — уже после того, как они по собственной глупости явились сюда, — сейчас, ставя вопрос так, как она его ставила. Освежая память Олега Языкова по прошествии стольких лет.

— В этом и заключается проблема, — говорила Пати. — Пятьсот килограммов — это слишком много. Поэтому мы прежде всего пришли к вам.

— Чья была идея? — Языков отнюдь не выглядел польщенным. — Что я — первый выбор? Да.

Пати взглянула на Тересу.

— Ее. Она всегда все обдумывает более тщательно, — нервно усмехнулась она между двумя затяжками. — У нее лучше получается взвешивать все возможности и весь риск.

Тереса чувствовала, что глаза русского пристально изучают ее. Наверное, задается вопросом, что нас соединяет, подумала она. Тюрьма, дружба, бизнес. С мужчинами я имею дело или с ней.

— Я еще не знаю, что она делает, — проговорил Языков, обращаясь к Пати, но не отводя глаз от Тересы. — В этом. Ваша подруга.

— Она мой партнер.

— А-а. Это хорошо — иметь партнеров. — Языков снова перевел взгляд на Пати. — Тоже хорошо было бы побеседовать. Да. Риск и возможности. У вас может не оказаться времени, чтобы исчезнуть и искать другого покупателя. — Он выдержал соответствующую паузу. — Времени, чтобы исчезнуть добровольно. Думаю.

Тереса заметила, что у Пати снова задрожали руки.

Господи, подумала она, если бы я могла сейчас встать и сказать: послушайте, дон Олег, мы пошли. Забирайте этот груз и забудьте обо всем этом.

— Может быть, нам стоило бы… — начала она.

Языков взглянул на нее почти с удивлением. Но Пати уже принялась настаивать: вы ничего от этого не выиграете. Ничего, говорила она. Только жизни двух женщин. А потеряете много. В общем-то, подумала Тереса, несмотря на дрожь пальцев, передающуюся извивам сигаретного дыма, Лейтенант держится хорошо.

Несмотря ни на что. Несмотря на то, что они совершили ошибку, явившись сюда, и на все остальное, Пати так просто не сдается. Но они обе уже мертвы. Еще немного, и она произнесла бы это вслух: мы с тобой мертвы, Лейтенант. Туши сигарету, и пошли.

— Жизнь теряется не сразу, — философски произнес русский, но, услышав его дальнейшие слова, Тереса поняла, что он вовсе не философствует. — Думаю, что в этом процессе человек в конце концов рассказывает много вещей… Мне не нравится платить два раза. Нет. Я могу бесплатно. Да. Получить.

Он смотрел на пакет кокаина, лежащий на столе между неподвижными руками. Пати неловко загасила сигарету в пепельнице, стоявшей в нескольких сантиметрах от этих рук. Вот до чего ты дошла, в отчаянии подумала Тереса, почти физически ощущая панику, охватившую ее подругу. До этой проклятой пепельницы, И тогда вдруг, неожиданно для самой себя, вновь услышала собственный голос:

— Может, вы и получите его бесплатно. Но кто знает? Это ведь риск и много хлопот… Вы лишитесь верной прибыли.

Голубые с желтым ободком глаза с интересом воззрились на нее:

— Ваше имя?

— Тереса Мендоса.

— Колумбийка?

— Из Мексики.

Она чуть не добавила; Кульякан, штат Синалоа. В таких делах, как это, подобные факты равносильны верительным грамотам. Но она не прибавила ничего.

Лишняя болтовня до добра не доводит. Языков продолжал пристально разглядывать ее.

— Лишиться. Вы говорите. Убедите меня в этом.

Убеди меня в том, что есть смысл оставлять вас в живых: таков был подтекст. Пати откинулась на спинку кресла: так израненный, измученный петух на арене отступает перед более сильным противником. Ты права, Мексиканка. У меня вся грудь в крови, теперь твой черед. Вытащи нас отсюда. У Тересы язык прилип к небу. Стакан воды. Господи, почему я не попросила стакан воды.

— Если считать по двенадцать тысяч долларов за килограмм, — начала она, — полтонны будет стоить около шести миллионов долларов — это лишь начальная цена. Правильно?..

— Правильно. — Языков смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Настороженно.

— Не знаю, сколько с вас берут посредники, но в Соединенных Штатах за один килограмм можно получить двадцать тысяч.

— Тридцать тысяч для нас. В этом году. Здесь. — Лицо Языкова было совершенно неподвижно. — Больше, чем ваши соседи. Да. Янки.

Тереса быстро подсчитала. Кажется, он клюнул.

Руки у нее, как ни странно, не дрожали. Теперь не дрожали.

— В таком случае, — сказала она, — при нынешних ценах полтонны, размещенные в Европе, принесут около пятнадцати миллионов долларов. — Это куда больше, чем, как сказала Пати, Языков и его партнеры заплатили четыре года назад за тот груз. — Тогда это были — поправьте меня, если я ошибаюсь, — пять миллионов наличными и один миллион в… гм… как сеньор предпочитает называть это?

— Технический материал, — ответил Языков, которого, похоже начинал забавлять этот разговор. — Бывший в употреблении.

Значит, в общей сложности шесть миллионов, продолжала Тереса. Включая технический материал. Но главное — теперешние полтонны, предлагаемые ими, обойдутся ему всего-навсего еще в шесть миллионов.

Выплата первых трех по получении первой трети, оставшихся трех — по получении второй трети, а остаток товара он получит, как только будет подтверждена выплата второй половины. На самом деле они продают ему порошок по себестоимости.

Она заметила, что русский размышляет об услышанном. Но погоди, подумала она. Ты еще не готов, мерзавец. Ты еще не видишь своей выгоды, и мы для тебя пока просто две нищенки, полумертвых от голода.

— Вы хотите, — Языков медленно покачал головой, — заставить нас платить два раза. Да. Эти полтонны. Шесть и шесть.

Тереса наклонилась вперед, опершись пальцами на стол. Интересно, почему они у меня не дрожат, подумала она. Почему мои семь браслетов не стучат, как трещотка у гремучей змеи, если я готова вскочить и броситься бежать.

— Несмотря на это, — удивительно было еще и то, как спокойно звучит ее голос, — у вас останется три миллиона навара от груза, который вы считали потерянным и который, думаю, вы уже сумели компенсировать себе каким-то другим образом… А кроме того, эти пятьсот килограммов кокаина после крещения, если продать их в розницу в вашей стране или где угодно, принесут… дайте-ка подсчитать… шестьдесят пять миллионов долларов. С вычетом прежних и новых расходов вашим людям останется пятьдесят три миллиона долларов прибыли. Ну, пятьдесят, если вычесть три на транспорт, задержки и прочие проблемы. И ваш рынок будет обеспечен на целый сезон.

Она замолчала, неотрывно следя за выражением глаз Языкова; спина у нее была напряжена, желудок до боли сжат в комок от страха. Но ей удалось изложить все сухо и четко, настолько сухо и четко, насколько это было возможно, словно она не швырнула на стол две жизни, свою и Пати, а предлагала обычную коммерческую операцию без каких бы то ни было серьезных последствий. Гангстер, в свою очередь, изучал лицо Тересы, и она ощущала так и впившийся в нее взгляд Пати; но сейчас ни за что на свете она не рискнула бы перевести глаза на нее. Не смотри на меня, мысленно умоляла она партнершу. Даже не моргай, подружка, иначе мы пропали. Пока есть шанс, что этому громиле захочется заработать еще шесть миллионов долларов. Потому что он знает, и я знаю, что язык развязывается всегда. Когда из тебя начинают делать фарш, он всегда развязывается. А они умеют делать фарш.

— Боюсь… — начал Языков.

…Нам больше не о чем разговаривать, закончила про себя Тереса. Достаточно было взглянуть на лицо русского, чтобы понять, что все кончено. Это открылось ей, как вспышка молнии. Мы две наивные дуры: Пати идиотка, и я тоже. Страх, как змея, свернулся у нее где-то в животе. Все паршиво так, что хуже некуда.

— Есть еще кое-что, — экспромтом выпалила она. — Гашиш.

— Что? Гашиш?

— Я знаю эту работу. А у вас гашиша нет.

Языков взглянул на нее с легким недоумением:

— Конечно, у нас есть.

Тереса снисходительно покачала головой. Только бы Пати не открыла рот и не погубила все, мысленно взмолилась она. В голове у нее странно отчетливо выстраивался путь, по которому следовало идти. Внезапно открылась какая-то дверь, и та молчаливая женщина, что временами была похожа на нее, встала на пороге, наблюдая за нею.

— Полтора года назад, — снова заговорила Тереса, — вы торговали в розницу то тут, то там, и сомневаюсь, чтобы с тех пор что-то изменилось. Я уверена, что вы по-прежнему находитесь в руках марокканских поставщиков, гибралтарских перевозчиков и испанских посредников… Как все.

Гангстер поднял левую руку — ту, что с кольцом, — и прикоснулся пальцами к своему лицу. У меня есть тридцать секунд, подумала Тереса, чтобы убедить его, прежде чем мы встанем, выйдем отсюда и бросимся бежать — и будем удирать, пока нас не поймают дня через два. Черт побери. Это совсем не смешно — смыться от тех, кто послал ко мне киллеров в Синалоа, и забраться так далеко, чтобы здесь со мной проделал то же самой какой-то русский бандит.

— Мы хотим предложить вам кое-что, — продолжала она. — Сделку. Из этих шести миллионов долларов, подлежащих выплате в два срока, вторую половину вы оставите у себя как участник дела, а взамен предоставите необходимые средства.

Повисло долгое молчание. Русский не сводил с нее глаз. А я просто индейская маска, думала она. Я бесстрастная маска, играющая в покер, как Рауль Эстрада Контрерас, профессиональный игрок, люди уважали его, потому что он играл честно и так далее, во всяком случае так говорится в балладе, и этот сукин сын не дождется, чтобы я даже глазом моргнула, потому что я рискую своей шкурой. Так что пускай смотрит на меня. Хоть сверху, хоть снизу.

— Какие средства?

Я тебя зацепила, подумала Тереса. Я тебя зацеплю.

— Ну, пока я вам не могу сказать. Хотя, впрочем, могу. Катера. Подвесные моторы. Перевалочные базы. Оплата первых контактов и посредников.

Языков по-прежнему сидел, ощупывая свое лицо.

— Вы разбираетесь в этом?

— Не смешите меня. Я ставлю на кон свою собственную жизнь и жизнь моей подруги… По-вашему, мне до того, чтобы попусту болтать языком?

 

***

 

Вот таким образом, подтвердил Сатурнино Г. Хуарес, Тереса Мендоса и Патрисия О’Фаррелл наладили связи с русской мафией на Коста-дель-Соль. Предложение, сделанное Мексиканкой Языкову при первой встрече, склонило чашу весов в ее пользу. Действительно, помимо тех пятисот килограммов кокаина, солнцевская «Бабушка» нуждалась в марокканском гашише, чтобы не зависеть исключительно от турецких и ливанских контрабандистов. До этого момента она была вынуждена прибегать к услугам традиционных мафиозных группировок Гибралтарского пролива, плохо организованных, дорогих и ненадежных.

Так что идея прямой связи выглядела весьма заманчивой. Полтонны кокаина перешло из рук в руки в обмен на три миллиона долларов, положенных в один из банков в Гибралтаре, и еще три, предназначенных для финансирования некой инфраструктуры, официальный фасад которой стал именоваться «Трансер Нага С.Л.»; компания имела гибралтарский юридический адрес и небольшое дело в Марбелье, служившее прикрытием. Согласно договору, заключенному Языковым с двумя женщинами, он и его люди получили пятьдесят процентов от прибылей первого года и двадцать пять процентов — второго; так что на третий год долг стал считаться погашенным.

Что же касается «Трансер Нага» — это было предприятие, занимавшееся обслуживанием, а точнее, подпольными перевозками: его ответственность начиналась в момент окончания погрузки наркотика на марокканском побережье и заканчивалась, когда кто-то забирал товар на испанском берегу или в открытом море. Со временем из подслушанных телефонных разговоров и других источников стало известно, что правило воздерживаться от приобретения наркотиков в собственность было установлено Тересой Мендоса. Памятуя о своем прежнем опыте, она считала, что все получается чище, если перевозчик ни в чем таком не участвует: это гарантирует разумное поведение с его стороны, а также отсутствие имен и доказательств, связывающих между собой производителей, экспортеров, посредников, получателей и собственников. Метод был весьма прост: клиент излагал свои пожелания, и «Трансер Нага» давала ему профессиональные рекомендации насчет наиболее подходящего способа доставки груза, а также предоставляла соответствующие транспортные средства и персонал. Из пункта А в пункт В, а мы берем на себя Б.

— Со временем, — заметил Сатурнино Хуарес, пока я расплачивался по счету в ресторане, — им осталось разве что опубликовать свою рекламу в «Желтых страницах». Такова была стратегия, которую Тереса Мендоса провозгласила и которой руководствовалась всегда, не поддаваясь соблазну брать часть причитающейся платы наркотиками, как обычно делали другие перевозчики. Этого не было даже в то время, когда «Трансер Нага» превратила Гибралтарский пролив в ворота, через которые кокаин стал доставляться на юг Европы и колумбийский порошок начал поступать туда тоннами.

 

Глава 10




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.