Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Самолет я поднимаю без разбега, прямо с места



 

— Вот он, — сказал доктор Рамос.

У него слух, как у чахоточного, подумала Тереса. Сама она не слышала ничего, кроме шелеста прибоя, накатывающего на песчаный берег. Ночь была спокойной, Средиземное море лежало черным пятном за бухтой Агуа-Амарга, справа и слева раскинулось альмерийское побережье, и в свете луны песок пляжа казался снегом. В шести милях к юго-западу, у подножия горного хребта Гата, мерцал свет маяка на мысе Пунта-Полакра — три вспышки каждые десять-пятнадцать секунд, по старой привычке машинально отметила она про себя.

— Я слышу только море, — ответила она.

— Прислушайтесь.

Укутанные от ночного холода в теплые свитера и куртки, они стояли возле джипа «чероки». В кабине, в сумке, лежали уже полупустой термос с кофе, пластиковые стаканчики и пакет с оставшимися бутербродами. В нескольких метрах от машины маячил темный силуэт Поте Гальвеса: мексиканец прогуливался туда-сюда, наблюдая за подступами к пляжу.

— Теперь слышу, — сказала Тереса.

Ее ухо уловило лишь отдаленное урчание, почти сливавшееся с плеском воды о берег, но мало-помалу звук становился громче; рокот доносился с совсем небольшой высоты — будто не с неба, а с моря, словно к берегу на большой скорости приближался катер.

— Хорошие ребята, — заметил доктор Рамос.

В его голосе прозвучала нотка гордости — так говорят о сыне или особо выдающемся ученике, — однако сам голос был спокойным, как обычно. Просто человек без нервов, подумала Тереса. Ей самой с трудом удавалось давить тревогу и заставлять свой голос звучать с тем спокойствием, которого ожидали остальные. Если бы они знали, сказала она себе. Если бы они только знали, чем рискуют. И особенно сегодня ночью, черт бы ее побрал. Сегодня, сейчас должно было наконец решиться то, что готовилось три месяца: решиться в течение двух часов, почти полтора из которых уже истекли. Шум моторов все приближался, усиливался.

Доктор поднес к глазам руку с часами и только потом секундной вспышкой зажигалки осветил циферблат.

— Прусская пунктуальность, — добавил он. — Точно в условленном месте и в условленное время.

Рокот, по-прежнему доносившийся как будто с самой поверхности моря, звучал все ближе. Тереса жадно вглядывалась в темноту, и вдруг ей показалось, что она видит самолет — маленькую, постепенно увеличивающуюся в размерах черную точку, как раз на грани между темной водой и дальним отблеском луны, пляшущим на ее поверхности.

— Черт побери, — вырвалось у нее.

Это почти прекрасно, подумала она. Ее знания, воспоминания, опыт позволяли ей представить себе море, каким оно выглядит из кабины самолета, неяркий свет лампочек на панели управления, вырисовывающуюся впереди береговую линию, двух мужчин за штурвалами, Альмерия, частота 114,1, чтобы рассчитать задержку и высоту над морем в районе Альборана, точка-тире-тире-тире-точка-тире-точка, а потом при свете луны прикинуть на глаз расстояние до берега, ориентируясь по вспышкам маяка слева, огням Карбонераса справа и нейтральному пятну бухты посередине. Эх, если бы я была там, наверху, подумала она. Чтобы лететь, как они, прикидывая расстояние на глаз. И тут черная точка, по-прежнему несшаяся над самой водой, вдруг выросла, рокот моторов усилился, стал оглушительным, ррррррррр, будто вот-вот обрушится на них, и Тереса успела заметить, как чуть ли не на уровне ее глаз буквально возникла из воздуха — словно материализовалась — пара крыльев. А мгновение спустя показался и весь самолет; он летел очень низко, метрах в пяти над водой, и его вращающиеся пропеллеры в лунном свете казались двумя серебряными дисками. Секундой позже, с ревом промчавшись над их головами и взметнув в воздух тучу песка и сухих водорослей, самолет набрал высоту, лег на левое крыло и исчез в ночи между хребтами Гата и Кабрера.

— Там полторы тонны, — сказал доктор.

— Они еще не на земле, — заметила Тереса.

— Будут на земле через пятнадцать минут.

Больше не было причин скрываться в темноте, так что доктор, порывшись в карманах брюк, раскурил свою трубку, после чего поднес огонь Тересе, сунувшей в рот сигарету. К ним подходил Поте Гальвес со стаканчиком кофе в каждой руке. Объемистая тень, чуткая к любому их желанию. Белый песок приглушал его шаги.

— Как дела, хозяйка?

— Все в порядке, Крапчатый. Спасибо.

Она выпила горькую, без сахара жидкость, в которую было добавлено немного коньяка, и с наслаждением снова затянулась сигаретой, приправленной гашишем. Надеюсь, все и дальше пойдет хорошо, подумала она. Сотовый телефон в кармане ее куртки должен был зазвонить, когда груз окажется на четырех грузовичках, ожидающих возле кое-как оборудованной взлетно-посадочной полосы крошечного аэродрома, заброшенного со времен гражданской войны; он находился посреди альмерийской пустыни, неподалеку от Табернаса, в пятнадцати километрах от ближайшего населенного пункта. Это был заключительный этап сложной операции по доставке полутора тысяч килограммов хлоргидрата кокаина от Медельинского картеля итальянским мафиозным группировкам. Еще один камешек в ботинок клану Корбейра, по-прежнему претендующему на эксклюзивную роль в организации передвижения кокаина по испанской территории.

Тереса усмехнулась про себя. Ну и разозлятся же галисийцы, если узнают. Но из Колумбии Тересе передали просьбу изучить возможность доставки в один прием крупного груза, который должен был в контейнерах отплыть из порта Валенсия в Геную; и она просто решила эту проблему. Кокаин в вакуумной упаковке — пакеты по десять килограммов, спрятанные в бидонах из-под автомобильного масла, — пересек Атлантику на борту старенького сухогруза «Сусана», ходившего под панамским флагом, на который был перегружен в открытом море, напротив Эквадора, примерно на широте Галапагосских островов. Выгрузили его в марокканском городе Касабланка, а оттуда под прикрытием Королевской жандармерии — Тереса и полковник Абделькадер Чаиб по-прежнему находились в прекрасных отношениях — отправили на грузовиках в Эр-Риф, на склад, который партнеры «Трансер Нага» использовали для подготовки партий гашиша.

— Марокканцы сдержали слово, как настоящие кабальеро, — на ходу заметил доктор Рамос. Они направлялись к машине, где уже сидел за рулем Поте Гальвес.

Зажженные фары освещали песок и скалы, над которыми носились, шумно хлопая крыльями, встревоженные светом чайки.

— Да. Но это ваша заслуга, доктор.

— Идея была не моя.

— Ее удалось осуществить благодаря вам.

Доктор Рамос, ничего не ответив, попыхивал трубкой. Тактик «Трансер Нага» никогда не жаловался, не выказывал удовольствия от похвалы, но сейчас Тереса чувствовала, что он рад. Потому что, хотя идея использовать большой самолет (они между собой называли это «воздушным мостом») принадлежала Тересе, за разработку маршрута и оперативных деталей отвечал доктор. Новшество заключалось в том, чтобы полеты на малой высоте и приземление на секретных взлетно-посадочных полосах применить к более крупномасштабной, а следовательно, и более рентабельной операции. Потому что в последнее время возникли проблемы. Таможенные службы перехватили две экспедиции галисийцев, которые финансировал клан Корбейра: одну в Карибском море, другую — напротив берегов Португалии. Третья же операция (турецкое торговое судно с полутонной товара на борту, маршрут Буэнавентура — Генуя через Кадис), целиком проводившаяся итальянцами, обернулась полным провалом: груз был захвачен жандармерией, восемь человек оказались за решеткой. Это был трудный момент; и Тереса, немало поработав головой, решила рискнуть — воспользоваться методами, которые некогда в Мексике снискали Амадо Каррильо прозвище «Повелитель небес». Зачем, черт побери, изобретать велосипед, если есть учителя — и какие учителя. И она запрягла в работу Фарида Латакию и доктора Рамоса. Конечно, ливанец запротестовал. Мало времени, мало денег, мало вариантов. Вы всегда требуете от меня чуда. Ну и так далее. А доктор тем временем, уединившись у себя в кабинете, обложился картами, планами и схемами и курил трубку за трубкой, не произнося ни слова, кроме самых необходимых, рассчитывая точки, маршруты, количество горючего. Дыры в системе радарного наблюдения, через которые можно проскочить к морю между Мелильей и Алусемасом, расстояния, которые нужно будет пролететь над самой водой в направлении восток — север — северо-восток, бесконтрольные зоны, позволяющие пересечь испанское побережье, ориентиры на суше, по которым можно вести самолет на глаз, без приборов, рельеф местности, участки моря, при полете над которыми самолет средних размеров невозможно или трудно засечь. Он даже пообщался с парой авиадиспетчеров, которые должны были дежурить в намеченные для операций ночи в намеченных местах, дабы удостовериться, что никто не побежит с докладом к начальству, если заметит на экране радара какой-нибудь подозрительный след. А кроме того, он облетел альмерийскую пустыню в поисках подходящей посадочной площадки и съездил в Эр-Риф, чтобы лично изучить условия местных аэродромов. Латакия раздобыл в Африке самолет — старенький «Авиокар С-212», перевозивший пассажиров из Малабо в Бату и обратно. Двухмоторный, грузоподъемностью две тонны. Его в свое время прислала Испания в качестве помощи Экваториальной Гвинее; построенный в 1978 году, он все еще летал и даже был способен приземлиться при скорости шестьдесят узлов на двухсотпятидесятиметровой полосе, если задействовать пропеллеры и выпустить закрылки под углом сорок градусов. Покупка была совершена без проблем благодаря знакомому из посольства Экваториальной Гвинеи в Мадриде (атташе по торговым делам получил свои комиссионные, а в самолет между делом загрузили несколько моторов для катеров), и «Авиокар» полетел в Банги, где оба его турбовинтовых двигателя «Гаррет ТРЕ» перебрали и усилили французские механики. Затем он отправился в Эр-Риф и сел на четырехсотметровой полосе в горах, где его загрузили кокаином. Подобрать экипаж было несложно: сто тысяч долларов пилоту (Ян Карасек, поляк, в прошлом летчик сельскохозяйственной авиации, опылявшей и окуривавшей поля, был ветераном ночных полетов, которые совершал на собственном «Скаймастере», перевозя гашиш для «Трансер Нага») и семьдесят пять тысяч второму пилоту (Фернандо де ла Куэва, бывший военный летчик, когда-то, на службе в ВВС Испании, летал на «Авиокарах», потом перешел в гражданскую авиацию и остался без работы в результате рабочей реструктуризации компании «Иберия»). Фары джипа «чероки» освещали первые дома Карбонераса, когда Тереса взглянула на часы в приборной доске. К этому времени летчики, ориентируясь по огням шоссе Альмерия — Мурсия, должны были пересечь его в окрестностях Нихара и теперь вести самолет (по-прежнему на минимальной высоте, избегая линий электропередач, которые доктор Рамос тщательно вычертил на своих воздушных картах) вдоль хребта Аламилья, понемногу забирая к западу. Может, как раз в эту минуту они уже выпускали закрылки, чтобы приземлиться на озаренном луной тайном аэродроме, где в трехстах пятидесяти метрах одна от другой стояли две машины: они должны были дважды блеснуть фарами, чтобы обозначить начало и конец полосы. Самолет нес в своем чреве груз стоимостью сорок пять миллионов долларов, из которых компании «Трансер Нага» причиталась за транспортные услуги сумма, равная десяти процентам.

 

***

 

Прежде чем выехать на шоссе N-340, они остановились перекусить в придорожном ресторанчике. Водители грузовиков, ужинающие за столиками в глубине зала, подвешенные к потолку окорока и колбасы, бурдюки с вином, фотографии тореадоров, вертушки с порнофильмами на кассетах, аудиокассетами и компакт-дисками «Лос Чунгитос», Эль Фари, Нинья де лос Пейнес.

Они ели у стойки, не садясь: ветчина, свиной рулет, свежий тунец с перцем и помидорами. Доктор Рамос заказал рюмочку коньяка, а Поте Гальвес, который вел машину, — двойную порцию кофе. Когда Тереса искала в карманах куртки сигареты, у дверей остановился зелено-белый жандармский «ниссан». Его пассажиры вошли в зал. Поте Гальвес напрягся, убрал руки со стойки и, движимый профессиональным недоверием, стал вполоборота к вновь прибывшим, чуть подвинувшись, чтобы прикрыть своим телом хозяйку. Спокойно, Крапчатый, сказала она ему взглядом. Это еще не тот день, когда нас разделают под орех. Обычный деревенский патруль. Вошедшие — двое молодых парней в оливковой форме, с черными кобурами на боку. Вежливо сказали «Добрый вечер», оставили фуражки на табуретке и облокотились о стойку. Спокойно, даже безмятежно.

Один из них, всыпая сахар в кофе и размешивая его ложечкой, бросил короткий рассеянный взгляд на Тересу и ее спутников. Доктор Рамос переглянулся с Тересой; глаза у него искрились. Если бы эти ребята знали, так и читалось у него на лице, пока он аккуратно набивал табаком чашечку трубки. Чего только в жизни не бывает.

Потом, когда патрульные собрались уходить, доктор подозвал официанта и сказал, что для него будет огромным удовольствием заплатить за их кофе. Один стал вежливо отказываться, другой улыбнулся. Спасибо.

Удачного дежурства, пожелал им доктор, когда они были на пороге. Спасибо, снова ответили они.

— Славные ребята, — произнес доктор Рамос, когда за ними закрылась дверь.

То же самое он говорил о летчиках, вспомнила Тереса, когда моторы «Авиокара» грохотали над пляжем. Это была одна из черт, которые нравились ей в докторе. Его неизменное доброжелательное спокойствие. Любой, если взглянуть на него под соответствующим углом, может оказаться славным парнем. Или славной девчонкой. Мир — трудное место со сложными правилами, где каждый играет ту роль, которую ему назначила судьба. И выбор не всегда возможен. У всех, кого я знаю, сказал доктор однажды, есть свои причины делать то, что они делают. Если принимаешь это в своих ближних, заключил он, становится совсем нетрудно быть в ладах с ними. Вся хитрость в том, чтобы постараться в каждом найти его положительную сторону. И в этом деле очень помогает трубка. Курить ее — дело долгое, способствует размышлению. Дает тебе возможность посидеть, совершая медленные движения руками, посмотреть со стороны на себя и приглядеться к другим.

Доктор заказал себе еще одну порцию коньяка, а Тереса — в ресторанчике не было текилы — «галисийского сусла»[72], от которого из ноздрей начинал бить огонь. Появление патруля напомнило ей об одной недавней встрече и кое-каких давних заботах. Три недели назад к ней приходили — в официальную резиденцию «Трансер Нага», теперь занимавшую целиком пятиэтажное здание на проспекте Дель-Мар, рядом с городским парком. Об этом визите ее никто не предупреждал, поэтому она вначале отказалась принять посетителей, но потом все же согласилась — после того, как Эва, секретарша, показала ей судебный приказ, рекомендующий Тересе Мендоса Чавес, проживающей там-то и там-то, согласиться на эту беседу или быть готовой к дальнейшим судебным действиям, могущим быть предпринятыми. Предварительное расследование, говорилось в бумаге, хотя не уточнялось, что именно оно предваряет. Их двое, добавила секретарша. Мужчина и женщина. Жандармы. Немного подумав, Тереса велела предупредить Тео Альхарафе, жестом успокоила Поте Гальвеса (он, вросший ногами в ковер, стоял перед дверью кабинета, как верный доберман) и попросила секретаршу провести их в зал для совещаний. Обошлось без рукопожатий. После обычного обмена приветствиями все трое уселись вокруг большого круглого стола, с которого уже успели убрать все бумаги и папки.

Мужчина был худой, серьезный, симпатичный: ранняя седина в подстриженных бобриком волосах, красивые усы, приятный низкий голос. Говорил он с такой же учтивостью, с какой держался. Одет в штатское — очень поношенный вельветовый пиджак и спортивные брюки, но все в нем выдавало солдата, военного. Меня зовут Кастро, сказал он, не прибавив ни своего имени, ни звания, ни должности, хотя мгновение спустя, будто передумав, уточнил: капитан. Капитан Кастро. А это сержант Монкада. Во время краткого представления женщина — рыжие волосы, юбка, свитер, золотые серьги, маленькие умные глазки — достала из брезентовой сумки, которую держала на коленях, магнитофон и поставила его на стол. Надеюсь, сказала она, вы не будете возражать. Потом высморкалась в бумажный носовой платок — видимо, ее мучил то ли насморк, то ли аллергия — и, скатав его в шарик, положила в пепельницу. Никоим образом, ответила Тереса. Но в таком случае вам придется подождать, пока не придет мой адвокат. А это означает, что будут делаться записи. После этих слов сержант Монкада, хмурясь, но подчиняясь взгляду начальника, убрала магнитофон в сумку и снова высморкалась. Капитан Кастро в нескольких словах объяснил, что привело их сюда. В ходе недавнего расследования всплыла информация о предприятиях, связанных с «Трансер Нага».

— Разумеется, у вас есть доказательства этой связи.

— Нет. Сожалею, но вынужден ответить, что нет.

— В таком случае, я не понимаю цели этого визита.

— Обычное рабочее посещение.

— Ясно.

— Сотрудничество с органами правопорядка.

— Ясно.

Тогда капитан Кастро рассказал Тересе, что одна из предпринятых жандармерией операций — попытка конфискации надувных лодок, закупленных, как предполагалось, для контрабанды наркотиков, — провалилась в результате утечки информации и неожиданного вмешательства Национального полицейского корпуса.

Сотрудники полицейского участка Эстепоны вступили в дело раньше времени: вошли в один из промышленных корпусов, но вместо упомянутых лодок, отслеженных жандармерией, нашли всего лишь пару старых, уже давно не использовавшихся катеров. Никаких доказательств не обнаружено, никто не задержан.

— Мне очень жаль, — ответила Тереса. — Но я никак не могу себе представить, какое отношение к этому имею я.

— Сейчас никакого. Полиция все испортила. Все наше расследование пошло прахом, потому что кто-то подбросил людям из Эстепоны дезинформацию. С тем что есть на сегодняшний день, ни один судья не возьмется за дело.

— Черт побери… Значит, вы пришли для того, чтобы рассказать мне об этом?

Тон, каким Тереса произнесла эти слова, заставил мужчину и женщину переглянуться.

— Да, некоторым образом, — кивнул капитан Кастро. — Мы сочли, что ваше мнение может оказаться полезным. В данный момент у нас в работе с полдюжины дел, связанных с одним и тем же окружением.

Сержант Монкада подалась вперед. Ни помады на губах, ни другого макияжа. Усталые глаза. Насморк. Аллергия. Наверняка бессонная ночь за работой. Голова не мыта несколько дней. Золотые сережки нелепо поблескивали у нее в ушах.

— Капитан имеет в виду ваше окружение.

Тереса решила проигнорировать враждебный тон, каким было произнесено слово «ваше». Она смотрела на мятый свитер женщины.

— Я не знаю, о чем вы говорите. — Она повернулась к мужчине. — Все мои отношения и связи на виду.

— Эти нет, — возразил капитан Кастро. — Вам когда-нибудь приходилось слышать о компании «Кемикл СТМ»?

— Нет, никогда.

— А о «Константин Гарофи Лимитед»?

— Да. У меня есть ее акции. Но всего лишь небольшой пакет.

— Странно… А по нашим данным, экспортно-импортная компания «Константин Гарофи», имеющая юридический адрес в Гибралтаре, целиком и полностью принадлежит вам.

Наверное, следовало бы подождать Тео, подумала Тереса. Однако в любом случае пути назад уже не было.

Она подняла бровь:

— Надеюсь, вы располагаете доказательствами, чтобы утверждать это.

Капитан Кастро погладил ус, слегка покачивая головой — как бы сомневаясь, как бы действительно прикидывая, располагает он или нет этими доказательствами.

— Нет, — произнес он наконец. — К сожалению, не располагаем, хотя в данном случае это не имеет значения. Потому что мы получили информацию. Просьбу от соответствующих американских служб и правительства Колумбии о сотрудничестве в деле, касающемся пятнадцати тонн марганцовокислого калия, перехваченных в карибском порту Картахена.

— Я считала, что торговля марганцовокислым калием не подвергается ограничениям.

Откинувшись на спинку стула, она смотрела на жандарма с почти искренним удивлением.

— В Европе да, — был ответ. — Но не в Колумбии, где его используют для производства кокаина. А в Соединенных Штатах его покупка и продажа ограничивается начиная с определенных количеств, поскольку он фигурирует в списке двенадцати прекурсоров[73]и тридцати трех химических веществ, торговля которыми контролируется федеральными законами. Марганцовокислый калий, как, может быть — или вероятно, или наверняка, — известно сеньоре, является одним из этих двенадцати основных продуктов для выработки хлоргидрата кокаина. Соединив десять тонн его с другими химическими веществами, можно очистить восемьдесят тонн наркотика. А это не кот наплакал.

После этих слов жандарм замолчал. Он сидел, глядя на Тересу без всякого выражения, как будто ему больше нечего было сказать. Она мысленно сосчитала до трех. Черт побери. У нее начинала болеть голова, но она не могла позволить себе доставать аспирин в присутствии этой парочки. Она пожала плечами:

— Да неужели?.. И что же?

— Этот груз прибыл морским путем из Альхесираса. Его купил «Константин Гарофи» у бельгийской компании «Кемикл СТМ».

— Меня удивляет, что эта гибралтарская компания экспортирует товар непосредственно в Колумбию.

— И правильно, что удивляет. — Если в этих словах и содержалась ирония, ее было трудно заметить. — На самом деле они закупили этот продукт в Бельгии, переправили его в Альхесирас, а там передали другой компании с юридическим адресом на острове Джерси, которая и доставила его в контейнере сначала в венесуэльский порт Пуэрто-Кабельо, а потом уж в Картахену…

По пути его пересыпали в бидоны с надписями «Двуокись магния». Ради камуфляжа. Тереса знала, что это не галисийцы. На этот раз настучали не они. Ей было известно, что ниточка ведет в Колумбию. Местные проблемы, да еще нажим американцев. Ничего, что хоть как-то касалось бы ее.

— Каким путем?

— Морем. В Альхесирасе его грузили в его собственном качестве.

Ну вот и все, голубчик. Теперь сиди и смотри на мои руки на столе — как я вынимаю ими вполне легальную сигарету из вполне легальной пачки и закуриваю ее со спокойствием человека, совесть которого кристально чиста. Смотри, какие они у меня белые, чистые и невинные. Так что вопрос исчерпан. И нечего рассказывать мне эти сказки.

— Так вам бы следовало, — проговорила она, — попросить объяснений у этой джерсийской компании…

Сержант сделала нетерпеливый жест, но промолчала. Капитан Кастро чуть наклонил голову, как бы давая понять, что способен оценить хороший совет.

— Та компания была ликвидирована сразу же по окончании операции, — ответил он. — Это было всего лишь название — вывеска на улице Сен-Телье.

— Да что вы говорите… И все это доказано?

— И более чем.

— Значит, доверие людей из «Константин Гарофи» было обмануто.

Сержант открыла было рот, чтобы сказать что-то, однако и на этот раз передумала. Бросив быстрый взгляд на своего начальника, она вынула из сумки записную книжку. Если ты сейчас достанешь еще и карандаш, вы окажетесь на улице. В два счета. Впрочем, если ты его не достанешь, тоже.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — и если я правильно поняла, вы говорите о перевозке легального химического продукта внутри таможенного пространства Шенгенской зоны. Я не вижу в этом ничего странного. Несомненно, с документами там все было в порядке. Я не слишком много знаю о компании «Константин Гарофи», но наслышана, что люди там вполне порядочные и строго соблюдают законы… В противном случае я не стала бы приобретать их акций.

— Успокойтесь, — любезным тоном произнес капитан Кастро.

— А разве похоже, что я волнуюсь?

Жандарм секунду помолчал, прежде чем ответить:

— То, что касается ваших отношений с «Константином Гарофи», выглядит вполне законным.

— К сожалению, — добавила сержант.

Переворачивая страницы записной книжки, она слюнила себе пальцы. Не прикидывайся, красавица, подумала Тереса. Думаешь, я поверю, что у тебя там записано, сколько килограммов я перевезла в последний раз?

— Что-нибудь еще?

— Всегда бывает что-нибудь еще, — ответил капитан.

Ладно, скотина, ты сам напросился, подумала Тереса, гася сигарету в пепельнице. Она проделала это рассчитано резко, одним движением. Вполне справедливая доза раздражения и ни грамма больше, несмотря на то, что голова у нее болела все сильнее. В Синалоа этих двоих уже давно бы купили или убили. Она презирала их за то, как они ведут себя, принимая ее за совсем другого человека. Так примитивно. Но она также знала, что презрение ведет к заносчивости, а там уж начинаешь совершать ошибки. Излишняя самоуверенность убивает вернее пуль.

— Тогда давайте расставим все на свои места, — сказала она. — Если у вас есть конкретные дела, имеющие отношение ко мне, этот разговор продолжится в присутствии моих адвокатов. Если нет, я буду благодарна, если вы прекратите эту канитель.

Сержант Монкада забыла о своей записной книжке. Она трогала кончиками пальцев стол, словно проверяя качество дерева. Похоже, настроение у нее испортилось.

— Мы можем продолжить этот разговор в официальном месте…

Вот ты и попалась, подумала Тереса. Я ждала, когда ты это скажешь.

— А мне кажется, что нет, сержант, — с ледяным спокойствием возразила она. — Потому что, если только у вас нет ничего конкретного против меня, а у вас его нет, я проведу в этом месте ровно столько времени, сколько понадобится моим адвокатам, чтобы выдвинуть против вас обвинение в незаконных действиях… И, разумеется, потребовать возмещения морального и экономического ущерба.

— Вот это вы совершенно напрасно, — примирительно возразил капитан Кастро. — Никто вас ни в чем не обвиняет.

— В этом я абсолютно уверена. В том, что меня никто не обвиняет.

— Разве что сержант Веласко.

Скотина, снова подумала Тереса, надевая на лицо ацтекскую маску.

— Кто, простите?.. Сержант… я не разобрала фамилии.

Жандарм смотрел на нее с холодным любопытством. А ты симпатичный, подумала она. Такой вежливый, с манерами. Седые волосы, красивые то ли офицерские, то ли рыцарские усы. А вот даме надо бы мыть голову почаще.

— Иван Веласко, — медленно произнес капитан. — Из жандармерии. Ныне покойный.

Сержант Монкада снова подалась вперед с недобрым выражением на лице:

— Свинья. Вы знаете что-нибудь о свиньях, сеньора?

Она проговорила это с плохо сдерживаемой горячностью. Может, это просто в ее характере, подумала Тереса. Может, она злится из-за того, что волосы у нее грязные. Может, она чересчур много работает, или несчастлива со своим мужем, или что-нибудь еще. А может, на нее вообще никто не зарится. Вообще-то, наверное, трудно приходится женщине в таком ведомстве. Или, может, они решили сегодня распределить роли: вежливый жандарм, злой жандарм. Перед такой сволочью, какой они меня считают, роль злого жандарма приходится играть ей. Логично. Но мне наплевать.

— Это имеет какое-нибудь отношение к марганцовокислому калию?

— Ну, зачем же так? — Эти слова прозвучали отнюдь не примирительно; сержант ногтем мизинца ковыряла в зубах. — Не нужно насмехаться над нами.

— Веласко водил скверные знакомства, — просто пояснил капитан Кастро, — и его убили — уже давно, вскоре после того, как вы вышли из тюрьмы. Помните?.. Сантьяго Фистерра, Гибралтар и все прочее. Когда вы даже не мечтали стать тем, чем стали.

На лице Тересы было написано, что вспоминать ей нечего. Похоже, у вас нет совсем ничего, думала она. Вы явились просто испытать меня на прочность.

— Представьте себе, нет, — ответила она. — Я не могу припомнить этого Веласко.

— Не можете, — повторила женщина, точно выплюнула. Она повернулась к своему начальнику, как бы спрашивая: а вы что думаете об этом, мой капитан? Но Кастро смотрел в окно, словно думая о другом.

— На самом деле мы не можем установить, имеете ли вы какое-либо отношение к этой истории, — продолжала сержант Монкада. — А кроме того, это ведь дело прошлое, верно? — Она опять послюнила палец и полистала записную книжку, хотя было ясно, что она ничего не читает. — А то, что произошло с тем, другим, Каньяботой, которого убили в Фуэнхироле? Его вы тоже не припоминаете?.. И имя Олега Языкова вам ничего не говорит?.. Вы никогда даже не слышали ни о гашише, ни о кокаине, ни о колумбийцах, ни о галисийцах?.. — Она с мрачным видом помолчала, давая Тересе возможность ответить, но та даже не раскрыла рта. — Ну, понятно. Ваша сфера деятельности — недвижимость, биржа, хересские винные погреба, местная политика, налоговый рай, благотворительность и ужины с губернатором Малаги.

— И театр, — добавил капитан. Он по-прежнему смотрел в окно, словно его мысли были заняты совершенно другим. Почти печальный.

Сержант подняла руку:

— Верно. Я совсем забыла, что вы у нас еще и актриса… — Ее тон становился все грубее, временами даже вульгарным; либо до сих пор она не давала себе воли, либо сейчас прибегала к нему намеренно. — Наверное, вы чувствуете себя в полной безопасности: миллионные сделки, роскошная жизнь, журналисты, которые делают из вас звезду.

Меня не раз провоцировали, причем куда удачнее, подумала Тереса. Или эта баба, несмотря на все свое плохое воспитание, чересчур наивна, или у них и правда нет ничего, за что можно было бы зацепиться.

— Эти журналисты, — очень спокойно ответила она, — по горло завязли в судебных исках, из которых им еще долго не выбраться… Что касается вас, вы что — действительно думаете, что я буду играть в полицейских и воров?

Наступил черед капитана. Он медленно повернулся и теперь смотрел прямо на нее:

— Сеньора, у нас с коллегой есть работа, которую мы должны выполнять. В нее входят несколько текущих расследований. — Он не очень уверенно бросил взгляд на записную книжку сержанта Монкада. — Единственная цель нашего визита — сказать вам об этом.

— Как любезно и как мило. Поставить меня в известность.

— Вот видите… Мы хотели немного побеседовать с вами. Узнать вас получше.

— И заставить вас немного понервничать, — вставила сержант.

Ее начальник покачал головой:

— Сеньора не из тех, кто нервничает. Иначе она никогда бы не оказалась там, где она сейчас… — Он чуть заметно улыбнулся — улыбкой бегуна, которому еще далеко до финиша. — Надеюсь, следующая наша беседа будет проходить при более благоприятных обстоятельствах. Для меня.

Тереса взглянула на пепельницу с единственным окурком — ее окурком — среди бумажных комочков.

За кого ее принимает эта парочка? Ее путь был долгим и трудным: слишком долгим и слишком трудным, чтобы терпеть сейчас разные киношные полицейские штучки. Это просто пара чужаков, которые ковыряют в зубах, мнут бумажные платочки и так и норовят порыться в ящиках. Заставить ее понервничать: так сказала эта рыжая гадюка — сержант. Внезапно на Тересу накатила злость. Она сидит тут и понапрасну тратит время, а ведь у нее есть дела поважнее. Например, выпить таблетку аспирина. Как только эти двое уберутся, она велит Тео подать в суд жалобу. А потом сделает несколько телефонных звонков.

— Будьте любезны уйти.

Она встала. А оказывается, сержант умеет смеяться.

Вот только смеется она как-то очень неприятно. Ее начальник встал одновременно с Тересой, но сержант продолжала сидеть на своем стуле, чуть наклонившись вперед, сжав пальцами край стола. И смеялась этим своим сухим, каким-то мутным смехом.

— Ах, значит, вот так, подобру-поздорову?.. И вы даже не попытаетесь прежде угрожать нам или купить нас, как этих мерзавцев из ОПКС?.. Мы были бы просто счастливы. Попытка подкупа при исполнении служебных обязанностей.

Тереса открыла дверь. Там стоял Поте Гальвес — толстый, настороженный; он словно за все это время так и не сходил ни разу со своего места. И он наверняка не сходил, а руки держал немного отведенными от тела. Ожидая. Тереса успокоила его взглядом.

— Вы бодаетесь, как коза, — сказала она, обращаясь к сержанту Монкада. — Я такими вещами не занимаюсь.

Наконец-то сержант поднялась — почти нехотя. Она в очередной раз высморкалась и теперь держала в одной руке смятый бумажный комок, в другой записную книжку. Она обвела глазами комнату, дорогие картины на стенах, окно с открывающимся из него видом на город и море. Она больше не скрывала злости. Ее начальник направился к двери, сержант за ним, но на полпути она остановилась возле Тересы, совсем близко, и спрятала книжку в сумку.

— Ну, конечно. У вас есть люди, которые делают это за вас, верно? — Она в упор смотрела на Тересу, и ее покрасневшие глазки так и пылали яростью. — Давайте, не трусьте. Попробуйте один разок сделать это сами. Вы знаете, сколько получают жандармы?.. Наверняка знаете. И знаете, сколько людей гибнет и гниет заживо из-за всей этой мерзости, на которой вы делаете деньги… Почему бы вам не попробовать подмазать нас с капитаном?.. Я была бы просто счастлива выслушать ваше предложение, а потом вывести вас из этого кабинета — пинками, в наручниках. — Она швырнула бумажный шарик на пол. — Сукина дочь.

 

***

 

И все же есть какая-то логика. Об этом думала Тереса, переходя почти высохшее русло реки, от которой оставалось лишь несколько мелких лужиц с застоявшейся водой. Думала почти извне, отчужденно, до некоторой степени математически, как бы отключив чувства и эмоции. Спокойно систематизировала факты и особенно обстоятельства, находящиеся в начале и в конце этих фактов, помещая каждый из них по ту или другую сторону знаков, придающих порядок и смысл. Все это позволяло в принципе исключить вину или угрызения совести. Та разорванная пополам фотография, девушка с доверчивыми глазами, оставшаяся так далеко, в Синалоа, была ее индульгенцией. Если уж речь зашла о логике, думала она, я не могу не двигаться туда, куда меня ведет эта логика. Однако не обошлось и без парадокса: что бывает, когда не ждешь ничего и каждое кажущееся поражение толкает тебя вверх, а ты бессонными рассветами ожидаешь того момента, когда жизнь исправит свою ошибку и ударит всерьез, навсегда. Ожидаешь Настоящей Ситуации . В один прекрасный день начинаешь верить, что, быть может, этот момент так и не наступит, а на следующий интуиция подсказывает, что ловушка-то именно в этом: заставить тебя уверовать, что он не наступит никогда. Так ты умираешь заранее — часами, днями, годами. Умираешь долго, спокойно, без криков и без крови. Умираешь тем больше, чем больше мыслишь и живешь.

Выбравшись на усыпанный булыжниками берег, она остановилась и стала смотреть вдаль. Она была в сером спортивном костюме и кроссовках; порывы ветра бросали ей в лицо распущенные волосы. По другую сторону устья Гуадальмины море разбивалось о песчаную полосу, а за ней в сизой дымке, окутывающей горизонт, белели Пуэрто-Банус и Марбелья. Левее, в отдалении, почти до самого берега простирались лужайки для гольфа, полукольцом охватывая желтое здание гостиницы и запертые на зиму пляжные домики. Тересе нравилась Гуадальмина-Баха в это время года: пустынные пляжи, редкие игроки в гольф, мирно и неторопливо переходящие с места на место. Безмолвные зимой роскошные дома под защитой высоких стен, сплошь увитых бугенвиллеями. Один из этих домов — он стоял почти на самой оконечности мыса, вонзающегося в море, — принадлежал ей. «Лас-Сьете-Готас» гласило название, написанное на красивом изразце рядом с дверями: своеобразная кульяканская ирония, понять которую здесь могли только она сама да Поте Гальвес. Со стороны берега можно было увидеть только высокую внешнюю стену, высовывающиеся из-за нее деревья и кусты (в их листве прятались видеокамеры), а еще крышу и четыре трубы. Шестьсот квадратных метров застройки на участке площадью пять тысяч квадратных метров, подобие старинной усадьбы в мексиканском стиле: белое здание с деталями, выкрашенными охрой, терраса на верхнем этаже, обширное крыльцо, выходящее в сад с изразцовыми фонтаном и бассейном.

Вдали виднелся корабль — сейнер, ведущий лов вблизи побережья, — и Тереса некоторое время с интересом наблюдала за ним. Ее связь с морем не ослабла: каждое утро, поднявшись с постели, Тереса первым делом бросала взгляд на это бесконечное пространство — синее, серое или фиолетовое, в зависимости от освещения и времени года. Она до сих пор машинально прикидывала силу волнения и направление ветра — даже когда никто из ее людей не работал в открытом море. Этот берег, запечатленный в ее памяти с точностью морской карты, оставался для нее хорошо знакомым миром, которому она была обязана и своими бедами, и своей удачей; он оживлял образы, которые она старалась не вызывать из небытия слишком часто, чтобы сохранить их неизменными. Домик на песчаном берегу в Пальмонесе. Ночи в Проливе, на катере, подскакивающем на волнах. Адреналин преследования и победы. Твердое и нежное тело Сантьяго Фистерры. По крайней мере, он был моим, думала она. Я потеряла его, но до этого он был моим. Это была тайная, только ей принадлежащая, рассчитанная до мелочей роскошь — предаваться воспоминаниям с косячком гашиша и стаканчиком текилы ночами, когда шум прибоя доносился с пляжа, просачиваясь сквозь ветви сада, безлунными ночами, когда она вспоминала то, что было, и себя — такой, какой она была тогда. Иногда она слышала рокот таможенного вертолета, без огней пролетающего над пляжем, и ей приходило в голову, что, возможно, его ведет тот самый человек, которого она видела в своей больничной палате; тот, кто преследовал ее и Сантьяго, летя над кильватерной струей старенького «Фантома», и кто потом бросился в море, чтобы спасти ей жизнь у камня Леона. Однажды, обозлившись, двое из людей Тересы — марокканец и гибралтарец, работавшие на лодках, — предложили разобраться с пилотом птицы. С этим сукиным сыном. Устроить ему ловушку на суше и рассчитаться сразу за все. После разговора с ними Тереса вызвала доктора Рамоса и приказала ему довести до всех и каждого ее ответ, не меняя в нем ни одной буквы. Этот парень делает свою работу точно так же, как мы делаем свою, сказала она. Таковы правила, и, если однажды он рухнет в море или его подстерегут где-нибудь на пустынном пляже, это его дело. Сегодня ты выиграл, завтра проиграл: раз на раз не приходится. Но если кто-нибудь тронет хоть волосок на его голове, когда он не на работе, я прикажу содрать с виноватого шкуру клочьями. Все поняли? И все поняли.

Связь Тересы с морем была еще и, так сказать, личной. Она не только созерцала его с берега. Ее «Синалоа» от «Братьев Бенетти» — тридцать восемь метров в длину и семь в ширину, приписанная к порту на острове Джерси, стояла у причала в эксклюзивной зоне Пуэрто-Бануса, белая и импозантная со своими тремя палубами и обликом классической яхты: мебель из тика и дерева ироко, ванные, отделанные мрамором, четыре каюты для гостей и салон площадью тридцать квадратных метров, в котором прежде всего бросалась в глаза полотно маслом кисти Монтегю Досона «Сражение между кораблями „Спартиэйт“ и „Антилья“ при Трафальгаре», приобретенное Тео Альхарафе для Тересы на аукционе «Клэймор». Хотя «Трансер Нага» пользовалась судами любого типа, «Синалоа» не участвовала ни в каких противозаконных делах. Это была нейтральная территория, собственный мир Тересы, доступ в который она строго ограничивала, не желая связывать его с остальной своей жизнью. Капитан, двое матросов и механик держали яхту наготове, чтобы она могла выйти в море в любую минуту, и Тереса часто совершала плавания — короткие, одно-двухдневные, или целые круизы, длившиеся порой две-три недели. Книги, музыка, телевизор с видеомагнитофоном. Она никогда не приглашала на борт гостей, за исключением Пати О’Фаррелл, время от времени сопровождавшей ее.

Единственный, кто всегда находился рядом с ней, героически перенося качку, — Поте Гальвес. Тереса любила эти долгие плавания в одиночестве, дни, когда не звонил телефон и она могла вообще не разговаривать.

Могла сидеть ночью в рубке рядом с капитаном (его, бывшего моряка торгового флота, нашел доктор Рамос, и он понравился Тересе именно своей немногословностью), браться самой за штурвал в плохую погоду, отключив автоматику, или проводить солнечные, спокойные дни в шезлонге на корме, с книгой в руках или глядя на море. А еще она любила сама возиться с двумя турбодизельными двигателями «МТУ»; их мощь — тысяча восемьсот лошадиных сил — позволяла «Синалоа» идти со скоростью тридцать узлов, оставляя сзади прямую, широкую и мощную кильватерную струю. Тереса нередко спускалась в машинное отделение (волосы заплетены в косы, лоб обвязан платком) и проводила там целые часы, независимо от того, где находилось судно — в порту или в открытом море.

Она знала двигатели до последней детали. А однажды случилась авария (при сильном восточном ветре, с наветренной стороны от Альборана), и она четыре часа проработала там, внизу, вместе с механиком, вся в смазке и машинном масле, ушибаясь о трубы и переборки, пока капитан старался удержать яхту на месте, чтобы ее не снесло в море и не расшибло о берег, и в конце концов поломку устранили. На борту «Синалоа» Тереса добиралась до Эгейского моря и Турции, до юга Франции, до Эолийских островов через пролив Бонифация, а нередко отдавала приказ взять курс на Балеары. Ей нравились бросать якорь в спокойных бухтах северной части Ибисы и Майорки, почти пустынных зимой, и у песчаной косы, тянущейся между Форментерой и Лос-Фреус[74]. Там, напротив пляжа Де-Лос-Трокадос, у нее недавно произошла встреча с папарацци.

Двое фотографов, постоянно крутившихся в Марбелье, узнали яхту и приблизились к ней на морском велосипеде, чтобы сфотографировать Тересу; Поте Гальвес погнался за ними на надувной лодке, которая была на борту. Результат: пара сломанных ребер, очередная миллионная компенсация. Но, даже несмотря на это, фотография появилась на первой полосе газеты «Лектурас». Королева Юга отдыхает на Форментере.

 

***

 

Она неторопливо возвращалась. Каждое утро, даже в редкие ветреные и дождливые дни, она совершала прогулку по песчаному берегу до Линда-Висты, одна. На холмике возле реки она разглядела одинокую фигуру Поте Гальвеса, наблюдавшего за ней издали. Ему запрещалось сопровождать ее во время этих прогулок, и он оставался на месте, не теряя ее из виду: неподвижный часовой на расстоянии. Преданный, как пес, беспокойно ожидающий возвращения хозяйки. Тереса улыбнулась про себя. Между нею и Крапчатым со временем установилось некое молчаливое взаимопонимание, как между двумя сообщниками, связанными прошлым и настоящим. Его характерный синалоанский выговор, манера одеваться, вести себя, носить свои обманчиво тяжелые девяносто с лишним килограммов, его вечные сапоги из кожи игуаны и его индейское лицо с густыми черными усами — уже достаточно долго прожив в Испании, Поте Гальвес выглядел так, словно только что вышел из какой-нибудь кульяканской таверны — значили для Тересы больше, чем она готова была признать. В действительности бывший наемный киллер Бэтмена Гуэмеса был последней ниточкой, связывавшей ее с родной землей. Общая ностальгия, не требующая аргументов. Воспоминания — хорошие и плохие.

Что-то до боли родное, проскальзывающее в слове, жесте, взгляде. Тереса одалживала ему кассеты и компакт-диски с мексиканской музыкой — Хосе Альфредо, Чавела, Висенте, «Лос Туканес», «Лос Тигрес» и даже замечательные записи Лупиты Д’Алессио: «Я стану твой подругой, я стану тем, что захочешь, я стану тем, что попросишь», — и, проходя под окном комнаты, которую занимал Поте Гальвес в конце дома, всякий раз слышала эти песни. А иногда она сидела в салоне, читая или слушая музыку, и синалоанец задерживался на мгновение на почтительном расстоянии, в дверях или в коридоре, прислушиваясь или глядя на нее бесстрастным, пристальным взглядом, который у него равнялся улыбке. Они никогда не говорили о Кульякане, о событиях, заставивших пересечься их пути. О покойном Коте Фьерросе, уже давно ставшем частью фундамента коттеджа в Нуэва-Андалусия. Лишь однажды обменялись несколькими словами обо всем этом. В сочельник Тереса отпустила прислугу — горничную, кухарку, садовника и двух доверенных телохранителей-марокканцев, обычно стоявших на посту у дверей дома и в саду, — и, надев передник, сама приготовила чилорио[75], фаршированного краба, запеченного на решетке, и кукурузные тортильи и сказала киллеру: приглашаю тебя поужинать по-нашему, Крапчатый, в конце концов, Рождество — это Рождество, давай, иди скорее, а то остынет. И они сидели в столовой с зажженными свечами в серебряных канделябрах — по одной на каждом углу стола, — с текилой, пивом и красным вином, молча, слушая музыку Тересы и другую, типично кульяканскую, крутую, которую Поте Гальвесу иногда присылали с родины. «Педро, Инес и их проклятый серый фургончик», «Травка», «Медальон на шее», «Баллада о Херардо», «Быстрая „Сессна“», «Двадцать женщин в черном». «Они ведь знают — я из Синалоа, — тихонько подпевали они вместе, — не стоит мне бедою угрожать». А когда под конец Хосе Альфредо запел «Балладу о белом коне», любимую песню Поте Гальвеса, он слушал ее, опустив голову и время от времени кивая, будто соглашаясь с певцом, она сказала: далеко же нас, черт возьми, занесло, Крапчатый; и он ответил: чистая правда, хозяйка, только уж лучше слишком далеко, чем слишком близко. Некоторое время он сидел задумчиво, глядя на свою тарелку, потом поднял глаза:

— Вы никогда не думали вернуться, донья?

Тереса посмотрела на него так пристально, что киллер неловко заерзал на стуле и отвел взгляд. Открыл было рот — может, чтобы извиниться, — но Тереса с легкой, словно откуда-то из дальнего далека, улыбкой пододвинула ему бокал вина.

— Ты же знаешь, мы не можем вернуться, — сказала она.

Поте Гальвес поскреб ногтями висок.

— Ну, однако, я-то нет, конечно. А у вас есть средства. У вас есть связи и деньги… Уж наверняка, захоти вы, устроили бы все наилучшим образом.

— А что ты будешь делать, если я надумаю вернуться?

Киллер снова уставился в свою тарелку, нахмурившись, будто такая мысль раньше не приходила ему в голову.

— Ну, однако, не знаю, хозяйка, — не сразу произнес он. — Отсюда до Синалоа куда как далеко, а до возвращения мне, скажу я вам, еще дальше. Но вы…

— Забудь об этом, — покачала головой Тереса, окутанная сигаретным дымом. — Мне совсем не хочется проводить остаток жизни, окопавшись в Чапультепеке и все время оглядываясь через плечо.

— Это уж точно. Но жалко-то как, а? Ведь дома-то до чего хорошо…

— Кто ж спорит…

— Это все правительство, хозяйка. Не будь правительства с политиками, да не будь еще этих гринго за Рио-Браво, ох, как бы там жилось… И даже не надо бы ничего, ну, вот ничегошеньки из всего этого, верно?.. Прожили бы на одних помидорах.

 

***

 

А еще были книги. Тереса продолжала читать — много, все больше. С течением времени крепло ее убеждение в том, что мир и жизнь легче понять через книгу. Теперь у нее было много книг, расставленных по размеру и сериям на дубовых полках, занимавших все стены библиотеки; она выходила на юг, в сад, в ней стояли очень удобные кожаные кресла, было хорошее освещение, и Тереса сидела там и читала вечерами или в холодные дни. В солнечные же дни она выходила в сад, устраивалась в одном из шезлонгов под навесом у бассейна — там была решетка-гриль, на которой по воскресеньям Поте Гальвес готовил сильно, как принято в Мексике, пережаренное мясо — и часами жадно поглощала страницу за страницей. Она всегда читала одновременно две-три книги — что-то историческое (ее зачаровывала история Мексики эпохи прибытия испанцев, Кортес и все связанное с этим), любовный роман или что-либо приключенческое, связанное с раскрытием тайн, плюс какую-нибудь из «трудных» книг: на них уходило немало времени, и не все ей удавалось понять до конца, однако, закончив читать такую книгу, она всегда испытывала ощущение, что в ней, где-то глубоко внутри, поселилось нечто новое, иное. Вот так она и читала — все вперемешку. Знаменитая книга, которую ей рекомендовали буквально все, «Сто лет одиночества», показалась скучноватой (ей больше нравился «Педро Парамо»), зато она получила большое удовольствие от детективов Агаты Кристи и историй о Шерлоке Холмсе и не меньшее от таких «трудных» книг, как, например, «Преступление и наказание», «Красное и черное» или «Будденброки» — истории молодой девушки из богатой семьи и самой этой семьи, жившей в Германии по меньшей мере век назад. Она прочла также старинную книгу, повествующую о Троянской войне и о странствиях воина Одиссея, и там ей попалась фраза, которая произвела на нее сильное впечатление:

 

Для побежденных одно лишь спасенье — спасенья не ждать ниоткуда.

 

Книги. Проходя мимо набитых книгами полок и прикасаясь к корешку «Графа Монте-Кристо», Тереса всякий раз думала о Пати О’Фаррелл. Как раз накануне вечером они говорили по телефону. Они разговаривали каждый день, хотя, бывало, по несколько дней не виделись. Как жизнь, Лейтенант, как дела, Мексиканка. К тому времени Пати уже отказывалась от какой бы то ни было деятельности, непосредственно связанной с бизнесом. Она только получала причитающиеся ей суммы и тратила их: кокаин, алкоголь, девочки, путешествия, одежда. Она уезжала в Париж или в Майами и проводила там время в свое удовольствие и в своем духе; делами она не интересовалась. Чего ради, говорила она, ведь ты управляешь всем как бог. Она по-прежнему попадала в неприятные истории, небольшие конфликты, которые легко улаживались с помощью ее знакомых, ее денег и вмешательства Тео. Проблема заключалась в том, что нос и здоровье у нее буквально разваливались на куски. Больше грамма кокаина в день, тахикардия, проблемы с зубами. Темные круги под глазами. Ей слышались странные шумы, она плохо спала, включала музыку и через несколько минут выключала ее, забиралась в ванну или в бассейн и тут же, охваченная тревогой, выскакивала обратно. Кроме того, она любила пустить пыль в глаза и была неосторожна. Болтлива.

Она болтала слишком много и с кем угодно. А когда Тереса упрекала ее, тщательно выбирая слова, Пати отмахивалась, слов при этом особо не выбирая: мое здоровье, моя щель, моя жизнь и моя доля в деле — мои, говорила она; ведь я же не сую нос в твои шашни с Тео и в то, как ты распоряжаешься этими чертовыми финансами. Одним словом, надеяться было уже не на что, и Тересе никак не удавалось найти выход из своего внутреннего конфликта; ей не помогали даже всегда разумные советы Языкова, с которым она по-прежнему виделась время от времени. Это плохо кончится, сказал ей как-то раз человек из Солнцево. Да. Единственное, чего я тебе желаю, Теса, — не слишком запачкаться. Когда этот конец наступит. И еще: чтобы тебе не пришлось принимать решения.

 

***

 

— Звонил сеньор Альхарафе, хозяйка. Говорит, дело уже сделано.

— Спасибо, Крапчатый.

Она прошла через сад; телохранитель следовал за ней на расстоянии. Делом, о котором шла речь, было получение очередного платежа от итальянцев: перевод должен был поступить на счет в банке на острове Гран-Кайман, а пятнадцать процентов — отмыться в одном из банков Цюриха. Значит, все в порядке. Еще одна хорошая новость. Воздушный мост продолжал регулярно действовать, бомбардировки тюками кокаина, прикрепленными к плотикам, с самолетов, летящих на малой высоте, — техническое новшество, введенное доктором Рамосом, — давали великолепные результаты, а новый маршрут, открытый совместно с колумбийцами через Гаити, Доминиканскую республику и Ямайку, оказался на удивление рентабельным. Заказы на кокаиновую основу для европейских подпольных лабораторий росли, и «Трансер Нага» благодаря Тео только что получила хороший канал для отмывания долларов через лотерею в Пуэрто-Рико. Интересно, сколько еще продлится эта полоса везения, подумала Тереса. Ее рабочие отношения с Тео были отличными, а те, другие, личные — у Тересы язык не повернулся бы назвать их взаимным чувством, — протекали в разумном русле.

Она не принимала его в своем доме в Гуадальмине: они встречались обычно в гостиницах — почти всегда во время деловых поездок — или в старинном доме на улице Анча в Марбелье, который он заново отделал.

Никто из них не вкладывал в эту игру больше необходимого. Тео был любезен, воспитан, хорош в постели.

Они вместе несколько раз путешествовали по Испании, и также Франции и Италии — Париж показался Тересе скучным, Рим разочаровал, но зато совершенно очаровала Венеция, — однако оба сознавали, что их отношения развиваются в ограниченном, заранее размеченном пространстве. Тем не менее присутствие этого мужчины порождало особенные, насыщенные, яркие моменты, и они складывались для Тересы в нечто вроде мысленного альбома, подобно фотографиям, способным примирить ее с некоторыми вещами и сторонами собственной жизни. Наслаждение, к которому он тщательно и внимательно подводил Тересу.

Закатный свет, льющийся сквозь ветви римских пиний и растекающийся по камням Колизея. Старинный замок на берегу очень широкой реки в зеленых берегах, носящей имя Луара, с маленьким ресторанчиком, где она впервые отведала «фуа-гра» и вино под названием «Шато Марго». И тот рассвет, когда Тереса подошла к окну и увидела Венецианский залив, похожий на пластину полированного серебра: она медленно накалялась багрянцем, — и заснеженные гондолы, покачивающиеся у белого причала напротив гостиницы. Черт побери. Потом Тео, обнаженный, как и она, подошел и обнял ее сзади, и они стояли вместе, любуясь пейзажем. Чтобы иметь возможность жить так, шепнул он ей на ухо, лучше не умирать. И Тереса рассмеялась. С Тео она часто смеялась — ее забавляли его взгляд на жизнь, его корректные шутки, его изящный юмор. Он был образован, начитан (рекомендовал и дарил ей книги, которые почти всегда ей очень нравились), много путешествовал, умел общаться с официантами, с портье дорогих отелей, политиками, банкирами. Порода и воспитание проглядывали в его манерах, в красивых движениях рук, в смуглом и худом профиле испанского орла. И в постели он нравился ей, потому что хорошо делал свое дело и обладал холодным умом. Однако временами он становился неловок и докучлив, иногда принимался говорить о своей жене и дочерях, о супружеских проблемах, одиночестве и тому подобных вещах. В таких случаях Тереса тут же переставала прислушиваться к его словам. Странно, до чего же бывает сильно в некоторых мужчинах стремление что-то установить, объяснить, определить, оправдаться, отчитаться в том, о чем его никто не спрашивает. Ни одной женщине это не нужно. Но вообще Тео хорошо соображал, что к чему. Никто из них ни разу не сказал другому «Я тебя люблю» — ни этих слов, ни других подобных. Тереса просто не могла этого сделать, а в Тео говорила его всегдашняя осторожность во всем, вплоть до мельчайших деталей. Они знали, как надо себя вести. Как сказали бы в Синалоа: свиньи, но не скоты .

 

Глава 14




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.