Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Останутся лишние шляпы



 

То, что удача приходит и уходит, — истинная правда.

После хорошего периода год начался плохо, а к весне все стало еще хуже. Помимо невезения, были и другие проблемы. Самолет «Скаймастер 337», совершая ночной рейс с двумя сотнями килограммов кокаина на борту, разбился неподалеку от Табернаса; летчик, поляк Карасек, погиб. Происшествие насторожило испанские власти, и они усилили воздушное наблюдение.

Вскоре внутренние разборки между марокканскими контрабандистами, армией и Королевской жандармерией осложнили отношения с людьми из Эр-Рифа. Несколько надувных лодок было захвачено при неясных обстоятельствах по обе стороны Гибралтарского пролива, и Тересе пришлось отправиться в Марокко, чтобы как-то нормализовать ситуацию. Полковник Абделькадер Чаиб после смерти старого короля Хассана II утратил былое влияние, а для того, чтобы наладить надежное сотрудничество с новыми сильными людьми от гашиша, потребовалось определенное время и много денег. В Испании усилилось давление судебных инстанций, подстрекаемых прессой и общественностью; несколько легендарных галисийских amos da fariña потерпели крах, и даже у мощного клана Корбейра возникли проблемы. А в начале весны одна из операций «Трансер Нага» закончилась неожиданным провалом: в открытом море на полпути между Азорскими островами и мысом Сан-Висенте торговое судно «Аурелио Кармона» взяли на абордаж таможенники. В трюмах обнаружили бобины промышленного льна в металлических оболочках, выложенных изнутри алюминиевыми и свинцовыми пластинами, чтобы ни рентгеновские, ни лазерные лучи не обнаружили внутри кокаин — общим весом пять тонн. Не может быть, сказала Тереса, узнав об этом. Во-первых, у них не могло быть этой информации. Во-вторых, мы уже которую неделю следим за этим чертовым «Петрелем» (так называлось абордажное судно таможенников), а он никуда не отлучался с места стоянки. Для этого у нас есть там человек, и мы ему платим. И тогда доктор Рамос, покуривая свою трубочку так спокойно, словно он потерял не пять тонн, а жестянку с табаком, ответил: потому «Петрель» и не выходил из порта, шеф. Они оставили его спокойно стоять у стенки, чтобы усыпить наше внимание, а сами потихоньку вышли в море со своим абордажным снаряжением и «Зодиаками» на буксире, который предоставил торговый флот. Этим парням известно, что у нас есть крот в таможенной службе наблюдения, вот они и отплатили нам той же монетой.

Тересу встревожил случай с «Аурелио Кармоной». Не из-за потери груза: колонки потерь выстраивались рядом с колонками прибылей и считались плановыми расходами. Было очевидно, что кто-то донес, и таможенники владеют полезной для себя информацией.

Нам здорово влупили, призналась себе Тереса. Потенциальными доносчиками, насколько она себе представляла, могли быть либо галисийцы, либо колумбийцы, либо ее собственные люди. Соперничество с кланом Корбейра продолжалось, хоть и без зрелищных стычек — они просто аккуратно ставили друг другу подножки и придерживались выжидательной тактики: давай, мол, действуй, а я подожду; я не буду делать ничего, чтобы тебя подставить, но уж если оступишься, то прости-прощай. Информация могла просочиться от них — начиная с общих поставщиков. Если же это колумбийцы, тут мало что можно предпринять — разве только сообщить им о случившемся, чтобы они сами навели порядок в своих рядах. И третий, последний вариант: утечка имела место в самой «Трансер Нага». Во избежание дальнейших неприятностей следовало принять новые меры предосторожности: ограничить доступ к важной информации и подбросить ложную, отслеживая движение которой, можно будет понять, откуда исходит опасность. Как говорят в Испании, узнать птицу по ее дерьму.

 

***

 

— Ты подумала на Патрисию? — спросил Тео.

— Придержи язык, парень. Не пори чепухи.

Этот разговор происходил в «Ла-Альморайме» — бывшем монастыре в двух шагах от Альхесираса. Живописно расположенный среди густых рощ пробкового дуба, он уже давно превратился в небольшую гостиницу с рестораном, который специализировался на блюдах из дичи. Время от времени Тереса и Тео приезжали сюда на пару дней, занимали по-деревенски простую и строго обставленную комнату, окнами выходящую на старинную обитель. Сейчас, поужинав запеченной оленьей ногой и грушами в красном вине, они курили, попивая коньяк и текилу. Ночь была теплой и приятной для этого времени года, и через распахнутое окно слышалось пение сверчков и журчание старого фонтана.

— Я же не говорю, что она сливает кому-то информацию, — возразил Тео. — Я говорю только, что она стала не в меру болтливой. И неосторожной. Плюс к тому — общается с людьми, которых мы не контролируем.

Тереса посмотрела в окна, лунный свет сочится сквозь виноградные листья, беленые стены, тронутые временем каменные арки. Еще одно место, напоминающее Мексику.

— От всего этого до захвата купца путь долгий, — сказала она. — А кроме того, кому она может об этом рассказать?

Тео некоторое время внимательно смотрел на Тересу.

— А никого особенного и не требуется, — произнес он наконец. — Ты же видела, как она ведет себя в последнее время: какие-то бредни, бессмысленные фантазии, параноидальные заносы, капризы. И все время болтает. Словечко тут, словечко там — вполне достаточно, чтобы кто-нибудь сделал определенные выводы. У нас сейчас черная полоса — закон наступает на пятки, люди подводят. Даже Томас Пестанья начал держать дистанцию — так, на всякий случай. А этот старый лис чует беду за милю, как ревматик приближение дождя. Пока еще нам кое-как удается заставлять его плясать под свою дудку, но если пойдут скандалы, а на него станут чересчур давить, в конце концов он сбежит, как крыса с тонущего корабля.

— Он выдержит. Мы слишком много о нем знаем.

— Знать не всегда бывает достаточно, — покачал головой Тео. — В лучшем случае это может нейтрализовать его, но продолжать вряд ли заставит… У него полно собственных проблем. Если на него слишком навалятся, он может испугаться. А всех полицейских и всех судей купить невозможно. — Он пристально взглянул на нее. — Даже мы этого не можем.

— Так что же, по-твоему, я должна взять Пати за холку и трясти, пока не расскажет, что и кому она говорила, а что нет?

— Нет. Я только советую тебе держать ее в стороне. Она имеет то, что хочет, а нам совершенно ни к чему, чтобы она по-прежнему была в курсе всех дел.

— Это неправда.

— Ну, почти всех. Она шатается по офису, как по собственной квартире. — Тео многозначительно постучал указательным пальцем по кончику носа. — Теряет контроль над собой. Уже давно. И ты тоже… Я имею в виду — контроль над ней.

Его тон, подумала Тереса. Не нравится мне его тон. Мой контроль — мое дело.

— Она по-прежнему мой компаньон, — жестко ответила она. — И твоя хозяйка.

По губам адвоката скользнула усмешка; он посмотрел на Тересу так, словно пытался понять, всерьез ли она сказала это, но промолчал. Любопытные у вас отношения, заметил он однажды. Странные отношения , замешанные на дружбе, которой больше нет. Если ты обязана ей чем-то, ты уже с лихвой расплатилась. Что же касается ее…

— Она по-прежнему влюблена в тебя, — в конце концов произнес Тео после затянувшегося молчания, тихонько покачивая коньяк в огромном бокале. — Вся проблема в этом.

Он проговорил эти слова тихо, медленно, чуть отделял одно от другого. Не смей, подумала Тереса. Не смей лезть в это. Только не ты.

— Странно, что это говоришь ты, — ответила она. — Ведь это она познакомила нас. Она привела тебя в дело.

Тео сжал губы, отвел глаза, потом снова устремил их на Тересу. Казалось, он в раздумье — словно делает выбор между двумя объектами своей преданности или, вернее, взвешивает свою преданность одному из них.

Преданность далекую, полинявшую. Изжившую себя.

— Мы с ней хорошо знаем друг друга, — заговорил он наконец. — Или знали. Поэтому я отдаю себе отчет в том, что говорю. Она с самого начала предвидела, что произойдет между нами — тобой и мной… Я не знаю, что было в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, да мне это и не важно. Я ведь никогда не задавал тебе вопросов. Но она не забывает.

— И тем не менее, — настойчиво повторила Тереса, — именно Пати свела нас с тобой.

Тео набрал в легкие воздуха, будто собираясь вздохнуть, но так и не вздохнул. Он смотрел на свою левую руку на столе — на обручальное кольцо.

— Может, она знает тебя лучше, чем ты думаешь, — ответил он. — Может, подумала, что тебе нужен кто-то… в разных качествах. И что со мной ты не рискуешь.

— Не рискую? Чем?

— Влюбиться. Осложнить себе жизнь… — Он улыбался, и от этого показалось, что он шутит. — Возможно, она увидела во мне замену, а не соперника. И, пожалуй, в некотором смысле она была права. Ведь ты никогда не позволяла мне переступать черту.

— Мне перестает нравиться этот разговор.

Как будто услышав ее слова, в дверях появился Поте Гальвес. В руке он держал мобильный телефон и выглядел мрачнее обычного.

— Что случилось, Крапчатый?

Киллер нерешительно топтался у порога, не переступая его. Почтительный, как всегда.

— Простите, что помешал, — выговорил он наконец. — Но, сдается мне, это что-то важное. Похоже, у сеньоры Патрисии проблемы.

 

***

 

Это больше, чем проблема, поняла Тереса, оказавшись в отделении скорой помощи городской больницы в Марбелье. Обстановка была типичной для субботнего вечера: «неотложки» во дворе, носилки, голоса, люди в коридорах, суетящиеся врачи и медсестры. Пати сидела в кабинете одного из врачей: наброшенный на плечи жакет, перепачканные землей брюки, недокуренная сигарета в пепельнице, вторая зажата в пальцах, на лбу свежий синяк, на руках и блузке пятна крови. Чужой крови. А еще двое полицейских в коридоре, мертвая девушка на носилках и машина — новенький «ягуар» Пати с откидным верхом, разбившийся о дерево на повороте шоссе к Ронде: на полу пустые бутылки, по сиденьям рассыпано добрых граммов десять кокаина.

— Вечеринка… — объяснила Пати. — Мы ехали с этой проклятой вечеринки.

Язык у нее заплетался, на лице — недоумение и растерянность, как будто она не вполне понимала, что происходит. Тереса знала погибшую — смуглую, похожую на цыганку девушку, в последнее время не отходившую от Пати: ей только что исполнилось восемнадцать, но она была порочна, многоопытна и бесстыжа, как женщина за пятьдесят. Девушка погибла на месте — врезалась лицом в ветровое стекло, когда Пати, задрав ей юбку до самых бедер, ласкала ее на скорости сто восемьдесят километров в час.

— Проблемой больше, проблемой меньше, — холодно пробормотал Тео, с облегчением переглянувшись с Тересой, когда они стояли над телом, накрытым простыней, набрякшей от крови с одной стороны головы (половина мозга, сказал им кто-то, осталась на капоте, среди осколков разбитого стекла). — А теперь взгляни на это с другой стороны. С хорошей. В конце концов, мы избавились от этой маленькой хищницы. От ее выходок, от ее шантажа. Разве нет?.. Это была опасная компания — при сложившихся обстоятельствах. Что же касается Пати, и, кстати, к разговору о том, что ее следует вывести из дела, я думаю: что случилось бы, если бы…

— Закрой рот, — прервала его Тереса, — или, клянусь, ты покойник.

И сама вздрогнула. Внезапно она увидела себя словно со стороны — как она произносит эти слова, не обдумывая, а будто выплевывая, как они и пришли ей в голову: тихим голосом, без размышлений и колебаний.

— Я просто… — начал было Тео.

Вдруг его улыбка точно замерзла на губах, и он воззрился на Тересу, будто видел ее впервые. Потом как-то растерянно огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-нибудь мог услышать. Он был бледен.

— Я просто шутил, — наконец договорил он.

Сейчас, униженный или испуганный, он выглядел куда менее привлекательным. И Тереса не ответила. Ей было не до него. Она сосредоточилась на самой себе.

Шарила внутри себя, ища лицо женщины, которая произнесла вместо нее те слова.

 

***

 

К счастью, подтвердили полицейские, не Пати находилась за рулем, когда машину занесло на повороте, и это исключало обвинение в непредумышленном убийстве.

Относительно кокаина и всего остального дело можно было уладить с помощью денег, очень тактичных действий, соответствующих хлопот и подходящего судьи — при условии, что пресса не будет чересчур вмешиваться. Жизненно важная деталь. Потому что эти вещи, сказал адвокат (время от времени он с задумчивым видом искоса поглядывал на Тересу), начинаются с сообщения, затерявшегося среди прочих в отделе происшествий, а заканчиваются шапками на первых полосах газет. Так что надо быть осторожнее. Потом, когда с формальностями было покончено, Тео остался позвонить в несколько мест и пообщаться с полицейскими — по счастью, муниципалами алькальда Пестаньи, а не жандармами из дорожного патруля, а Поте Гальвес подогнал к двери джип «чероки». Они аккуратно вывели Пати, пока никто не успел проболтаться или репортеры не разнюхали о происшедшем. В машине, привалившись к Тересе, вдыхая свежий ночной воздух, струящийся из полуопущенного переднего окна, Пати немного пришла в себя.

— Как жалко, — тихо повторяла она; по ее лицу то и дело проносились блики встречных фар. — Как жалко. — Глухим, убитым голосом, не совсем внятно выговаривая слова. — Как жалко эту девочку. И тебя тоже, Мексиканка, — прибавила она, помолчав.

— Мне наплевать, чего тебе там жалко, — раздраженно ответила Тереса, глядя на светофор поверх плеча Поте Гальвеса. — Пожалей лучше свою чертову жизнь.

Пати молча отодвинулась, прислонилась головой к стеклу окна. Тереса неловко поерзала на сиденье. Черт побери. Дважды за этот час она сказала то, чего не собиралась говорить. А кроме того, на самом деле она не сердилась. Вернее, сердилась, но не столько на Пати, сколько на саму себя; в общем-то, ответственность за все лежала на ней — или она считала, что на ней. Почти за все. Поэтому через несколько минут она взяла подругу за руку, такую же холодную, как неподвижное тело, оставшееся в больнице, под пропитанной кровью простыней.

— Ну, как ты там, жива? — тихо спросила она.

— Жива, — ответила Пати, не отодвигаясь от окна.

Она снова оперлась на руку Тересы, лишь когда выходила из машины. Раздевать ее не стали: как только ей помогли лечь, она уснула — беспокойно, неглубоко. Во сне Пати все время металась и вскрикивала. Тереса долго сидела в большом кресле рядом с кроватью: три сигареты, одна за другой, и большой стакан текилы. Сидела почти в темноте и думала, думала. Небо за раздвинутыми шторами было усыпано звездами, в море, за погруженным во мрак садом и пляжем, двигались далекие огоньки. Наконец Тереса встала, собираясь идти к себе в спальню, но в дверях остановилась и, подумав, вернулась. Подойдя к кровати, легла рядом с подругой на самый краешек, стараясь не разбудить ее, и долго лежала так, слушая измученное, надрывное дыхание. И продолжая думать.

 

***

 

— Ты не спишь, Мексиканка?

— Нет.

Прошептав это, Пати чуть придвинулась. Теперь их тела слегка соприкасались.

— Мне очень жаль, что все так вышло.

— Не беспокойся. Постарайся уснуть.

Опять воцарилось молчание. Им уже целую вечность не случалось быть вот так, вдвоем, наедине, вспомнила Тереса. Почти с самого Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Или даже без «почти». Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, прислушиваясь к неровному дыханию подруги. Теперь Пати тоже не спала.

— У тебя есть сигареты? — спросила она, помолчав.

— Только мои.

— Давай, сойдут и твои.

Тереса встала, подошла к комоду, где лежала сумочка, и достала две сигареты «Бисонте» с гашишем. Огонек зажигалки осветил лицо Пати: набухший фиолетовый синяк на лбу, распухшие, пересохшие губы. Мешки от усталости под глазами, пристальный взгляд на Тересу.

— Я думала, нам удастся это сделать, Мексиканка.

Тереса снова улеглась на спину с краю, взяла с тумбочки пепельницу и поставила на живот. Все очень медленно, чтобы дать себе время подумать.

— Мы это сделали, — произнесла она наконец. — Мы добились очень многого.

— Я имела в виду не это.

— Тогда я не знаю, о чем ты.

Пати придвинулась ближе, повернулась на бок. Она смотрит на меня в темноте, подумала Тереса. Или вспоминает меня.

— Я думала, что смогу это выдержать, — сказала Пати. — Мы с тобой вместе, вот так. Я думала, у нас получится.

Как странно все это, размышляла Тереса. Лейтенант О’Фаррелл. Та же самая. Как странно и как далеко, и сколько трупов за спиной, на этом пути. Трупов людей, которых мы, живые, убиваем, сами того не желая.

— Никто никого не обманывал… — Сказав это, она поднесла к губам сигарету; огонек ярко разгорелся между пальцами. — Я там же, где была всегда. — Она задержала в легких дым, выдохнула. — Я никогда не хотела…

— Ты правда так считаешь?.. Что ты не изменилась?

Тереса раздраженно покачала головой.

— Что касается Тео… — начала она.

— Ради бога! — презрительно рассмеялась Пати. Тереса чувствовала, как все тело подруги сотрясается от этого смеха. — К черту Тео.

Опять наступило молчание — на сей раз долгое.

Потом Пати снова тихо заговорила:

— Он спит с другими… Ты знаешь об этом?

Тереса пожала плечами — мысленно и на самом деле, понимая, что Пати не заметит ни того, ни другого. Я не знала, подумала она. Может, и подозревала, но дело не в этом. Оно всегда было не в этом.

— Я никогда ничего не ждала… — продолжала Пати каким-то отсутствующим голосом. — Только ты и я. Как прежде.

Тересе захотелось сделать ей больно. Из-за Тео.

— В счастливые времена Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, правда?.. — язвительно произнесла она — Ты и твоя мечта. Сокровище аббата Фариа.

Никогда еще они не иронизировали на эту тему. Никогда не говорили об этом вот так. Пати помолчала.

— Ты тоже была в этой мечте, Мексиканка, — наконец послышалось в темноте.

Слова прозвучали одновременно оправданием и упреком. К черту, подумала Тереса. Это не моя игра — ни тогда, ни сейчас. Так что к черту.

— Мне наплевать, — произнесла она вслух. — Я в нее не просилась. Это было твое решение, а не мое.

— Это правда. Иногда жизнь мстит человеку, исполняя его желания.

Это ко мне тоже не относится, подумала Тереса. Я не желала ничего. И это самый большой парадокс моей чертовой жизни. Она загасила сигарету и, повернувшись к тумбочке, поставила пепельницу.

— Мне никогда не приходилось выбирать, — сказала она. — Никогда. Все пришло само, так что мне оставалось только вписаться. И точка.

— А мне?

Да, подумала Тереса. Именно к этому все и сводится.

— Не знаю… В какой-то момент ты отстала, поплыла по течению.

— А ты в какой-то момент превратилась в настоящую сукину дочь.

Наступила долгая пауза. Обе лежали неподвижно. Не хватало только стука решетки или шагов надзирательницы в коридоре, а то можно было бы подумать, что они в Эль-Пуэрто. Старый ночной ритуал дружбы. Эдмон Дантес и аббат Фариа мечтают о свободе и строят планы на будущее.

— Я думала, у тебя есть все, что нужно, — сказала она. — Я заботилась о твоих интересах, я помогала тебе заработать много денег… Я рисковала и работала. Разве этого мало?

Пати ответила не сразу:

— Я была твоей подругой.

— Ты и есть моя подруга, — поправила Тереса.

— Была. Ты же не остановилась, чтобы оглянуться. А есть вещи, которые никогда…

— Черт побери. Несчастная жена, страдающая оттого, что муж много работает и не думает о ней столько, сколько она заслуживает… Ты к этому гнешь?

— Я никогда не претендовала…

В Тересе нарастало раздражение. Все дело только в этом, сказала она себе. Пати не права, потому я и злюсь.

Лейтенант — черт бы ее побрал — или то, что от нее осталось, кончит тем, что повесит на меня все и вся, вплоть до сегодняшнего трупа. Мне и тут приходится подписывать чеки. Платить по счетам.

— Да будь ты проклята, Пати. Кончай разыгрывать сцены из дешевых сериалов.

— Понятно. Я и забыла, что нахожусь в присутствии Королевы Юга.

Она произнесла эти слова со смехом — тихим, прерывистым, отчего они прозвучали еще более едко.

Только подлила масло в огонь. Тереса приподнялась на локте. В висках у нее застучала глухая ярость. Головная боль.

— Что я тебе должна?.. Давай, скажи мне это прямо в глаза. Скажи, и я расплачусь с тобой.

Пати лежала неподвижной тенью в свете луны, видневшейся в уголке окна.

— Речь не об этом.

— Не об этом?.. — Тереса придвинулась ближе. Настолько близко, что ощущала дыхание Пати. — Я знаю, о чем речь. Потому ты и смотришь на меня так странно: считаешь, что отдала чересчур много, а взамен получила слишком мало. Аббат Фариа доверил свою тайну не тому человеку… Верно?

Глаза Пати блестели в темноте. Две одинаковых неярких искорки — два отражения лунного света за окном.

— Я никогда ни в чем тебя не упрекала, — очень тихо произнесла она.

От бьющего света луны в глазах защипало. А может, не от луны, подумала Тереса. Может, мы обе с самого начала обманывались. Лейтенант О’Фаррелл и ее легенда.

Внезапно ей захотелось рассмеяться: какая же я была молодая и глупая! Потом накатила волна нежности, залившая ее до кончиков пальцев, до полураскрывшихся от удивления губ. А затем ее сменил приступ злости, пришедший как помощь, как решение, как утешение, поданное той Тересой, что всегда подкарауливала ее в зеркалах и среди теней. И она приняла его с облегчением. Ей необходимо что-нибудь, что стерло бы эти три странных секунды, заглушило бы их жестокостью, отсекло, как удар топора. Ее вдруг охватило абсурдное желание резко повернуться к Пати, усесться на нее верхом, яростно встряхнуть ее, а может, ударить, сорвать одежду с нее и с себя и крикнуть: ну, сейчас ты получишь все сполна, одним махом, и наконец-то наступит мир. Однако она знала, что дело не в этом. Знала, что этим не оплатить ничего, и они уже слишком далеки друг от друга, потому что идут каждая своей дорогой, которым больше не суждено пересечься. И в двух искорках, светившихся совсем рядом с ее лицом, она прочла, что Пати понимает это так же ясно, как и она.

— Я тоже не знаю, куда иду.

Так, сказала она. А потом придвинулась еще ближе к той, кто некогда была ее подругой, и молча обняла ее. Нечто внутри у нее сломалось, рухнуло и этого уже не поправить. Бесконечное, безутешное горе. Будто девушка с разорванной фотографии — та, с большими удивленными глазами, — вернулась, чтобы заплакать у нее в душе.

— Лучше бы тебе знать, Мексиканка… Потому что ты можешь дойти.

Остаток ночи они пролежали обнявшись, неподвижно.

 

***

 

Патрисия О’Фаррелл покончила с собой три дня спустя, в своем доме в Марбелье. Горничная нашла ее в ванне — голую, по шею в холодной воде. На полочке и на полу валялось несколько упаковок от снотворного и бутылка из-под виски. Пати сожгла в камине все личные бумаги, фотографии и документы, однако не оставила никакой прощальной записки. Ни для Тересы, ни для кого другого. Она ушла из жизни и из всего, как тихонько выходят из комнаты, осторожно прикрывая дверь, чтобы не шуметь.

 

***

 

Тереса не поехала на похороны. Не поехала даже взглянуть на тело. Тем же вечером, когда Тео Альхарафе сообщил ей по телефону о случившемся, она взошла на борт «Синалоа» — единственными ее спутниками были члены экипажа и Поте Гальвес — и провела двое суток в открытом море, сидя в шезлонге на корме и глядя на кильватерную струю корабля. Не разжимая губ. Все это время она даже не читала. Смотрела на море, курила. Иногда пила текилу. Время от времени на палубе слышались шаги Поте Гальвеса, который всегда оставался где-нибудь поблизости, но на расстоянии — приближался к ней, только когда наступало время обеда или ужина, — молча стоял, облокотившись на перила, пока хозяйка не качала головой, и потом снова исчезал — например, принести ей куртку, если облака закрывали солнце или становилось холодно после заката. Члены команды держались еще дальше. Несомненно, синалоанец дал им соответствующие инструкции, и они старались не попадаться ей на глаза. Только дважды Тереса обратилась к капитану. В первый раз — когда, поднявшись на борт, приказала: плывите, пока я не скажу «хватит», мне наплевать, куда, а во второй — когда через двое суток, стоя на мостике, обернулась к нему и сказала: возвращаемся. Эти сорок восемь часов Тереса и пяти минут подряд не думала о Пати О’Фаррелл, да, впрочем, и ни о чем другом. Когда перед ее мысленным взором возникал образ подруги, всякий раз колыхание моря, кружащая вдали чайка, блики света на волнах, урчание двигателя под палубой, ветер, бросающий волосы в лицо, занимали все полезное пространство ее мозга. Великое преимущество моря в том, что можно часами смотреть на него, не думая. Даже не вспоминая, позволяя кильватерной струе уносить воспоминания с такой же легкостью, с какой они приходят. Расходиться, встречаясь с ними, как расходятся, встречаясь в ночи, огоньки кораблей. Тереса научилась этому у Сантьяго Фистерры: такое бывает только в море, потому что оно жестоко и эгоистично, как человек, а кроме того, в своей ужасной простоте не ведает смысла сложных слов — сожаления, раны, угрызения совести. Возможно, поэтому ему дано унимать боль. Ты можешь узнать себя в нем или найти себе оправдание, пока ветер, свет, качка, шум воды, рассекаемой корпусом корабля, творят чудо отстранения, успокаивая до почти полного отсутствия боли любые сожаления, любую рану и любые угрызения совести.

 

***

 

В конце вторых суток погода переменилась, барометр за три часа упал на пять делений, и задул крепкий восточный ветер. Капитан поглядывал то на Тересу, по-прежнему сидевшую на корме, то на Поте Гальвеса. В конце концов, синалоанец подошел к ней и сказал: погода портится, донья. Может, вы хотите отдать какой-нибудь приказ. Тереса молча взглянула на него, и он, пожав плечами, вернулся к капитану. В ту ночь, при шести-семибалльном восточном ветре, «Синалоа» шла с работающими вполсилы двигателями — раскачиваясь, меняя галсы, чтобы держаться носом к волне и ветру, и в темноте пена захлестывала нос и капитанский мостик. Тереса поднялась в рубку. Отключив автоматику, сама встала у руля, озаренная красной подсветкой нактоуза — одна рука на ручке штурвала, другая на рукоятках скорости, а капитан, вахтенный матрос и накачавшийся биодрамином Поте Гальвес наблюдали за ней из задней каюты, цепляясь за стулья и стол и разливая кофе из чашек всякий раз, когда «Синалоа» заваливалась на борт. Трижды Тереса выходила, добиралась до подветренного планшира, где ее хлестали вода и ветер, и извергала за борт содержимое желудка, потом молча возвращалась к штурвалу — растрепанные мокрые волосы, темные круги от бессонницы под глазами — и закуривала очередную сигарету. Прежде ее не укачивало никогда. К рассвету шторм утих, ветер ослаб, и сероватый свет разгладил тяжелое, как свинец, море. Тогда она приказала возвращаться в порт.

 

***

 

Олег Языков приехал к завтраку. Джинсы, незастегнутый темный пиджак поверх спортивной рубашки, кроссовки. Светловолосый, спокойный, по-прежнему крепкий, хотя за последнее время несколько раздался в талии. Тереса принимала его на просторном, выложенным красновато-коричневой плиткой крыльце, выходящем в сад, к бассейну и лужайке, которая тянулась под ивами до самой стены рядом с пляжем. Они не виделись почти два месяца — с того самого вечера, когда за ужином Тереса предупредила его о грядущем неизбежном закрытии «Юропиэн Юнион», русского банка на острове Антигуа, при помощи которого Языков переводил деньги в Америку. Это предупреждение избавило человека из Солнцева от нескольких проблем и помогло сохранить немалые суммы.

— Сколько времени, Теса. Да.

На сей раз инициатором встречи был он. Телефонный звонок накануне вечером. Я не нуждаюсь в утешении, ответила она. Речь не об этом, сказал русский. Нет. Немножко дел, немножко дружбы. Ну, ты ведь знаешь. Да. Как обычно.

— Хочешь выпить, Олег?

Русский — он в это время намазывал маслом тост — задержал взгляд на стакане текилы, стоявшем перед Тересой рядом с чашкой кофе, и на пепельнице с четырьмя окурками. Она, в спортивном костюме, босиком, сидела, откинувшись на спинку плетеного кресла.

— Конечно же, я не хочу выпить, — сказал Языков. — Бог с тобой, в такой-то час. Я же всего-навсего гангстер из развалившегося Союза Советских Социалистических Республик. А не мексиканка с асбестовым желудком. Да. Я далеко не такой мачо, как ты.

Они рассмеялись.

— Я вижу, ты можешь смеяться, — удивленно заметил Языков.

— А почему бы и нет, — ответила Тереса, прямо глядя в его светлые глаза. — Но как бы то ни было, имей в виду — мы не будем говорить о Пати.

— Я приехал не за этим. — Языков, задумчиво жуя тост, налил себе кофе из кофеварки. — Есть вещи, которые я должен тебе рассказать. Несколько вещей.

— Сначала позавтракай.

День был светлый, яркий, и от этого вода в бассейне так и сияла бирюзой. Хорошо сидеть там, на крыльце, согреваемом солнцем, уже успевшим подняться довольно высоко, в окружении живой изгороди, бугенвиллей и цветов, слушая пение птиц. Они неторопливо доели тосты и допили кофе, а Тереса еще и свою текилу, болтая о разной чепухе, как бывало всякий раз, когда они встречались вот так, наедине, по-дружески. Уже хорошо зная друг друга, оба понимали все с полуслова, с полужеста. И знали, какие слова нужно произносить, а какие нет.

Наконец Языков заговорил о деле.

— Главное — это главное, — начал он. — Есть заказ. Большой. Да. Для моих людей.

— Это значит — абсолютный приоритет.

— Мне нравится это слово. Приоритет.

— Тебе нужен героин?

Русский покачал головой:

— Гашиш. Мои шефы завязались с румынами. Хотят заполнить там несколько рынков. Да. Одним махом. Показать ливанцам, что есть альтернативные поставщики. Им нужно двадцать тонн. Марокко. Самого лучшего качества.

Тереса нахмурилась.

— Двадцать тонн — это много, — сказала она. — Сначала нужно их набрать, а момент, похоже, неподходящий. С учетом политических перемен в Марокко пока неясно, на кого там можно положиться, а на кого нет. Представь, у меня лежит в Агадире груз кокаина — лежит уже полтора месяца, потому что я до сих пор не решаюсь заняться его отправкой.

Языков внимательно выслушал, потом кивнул:

— Понимаю. Да. Решать тебе, — уточнил он. — Но ты оказала бы мне очень большую услугу. Моим людям этот шоколад нужен через месяц. И я узнал цены. Послушай. Цены очень хорошие.

— Цены не главное. Когда речь идет о тебе, мне на них плевать.

Человек из Солнцево улыбнулся и сказал «спасибо». Потом они вошли в дом. По другую сторону гостиной с кожаными креслами и восточными коврами находился кабинет Тересы. Поте Гальвес появился в коридоре, молча взглянул на Языкова и снова исчез.

— Как поживает твой ротвейлер? — спросил русский.

— Ну, пока еще не убил меня.

Гостиная покачнулась от хохота Языкова.

— Кто бы мог подумать, — заметил русский. — Когда я познакомился с ним.

 

***

 

Они прошли в кабинет. Каждую неделю дом обследовал специалист доктора Рамоса по борьбе с электронным шпионажем. Но тем не менее там не было ничего компрометирующего: рабочий стол, персональный компьютер с пустым жестким диском, большие ящики с лоциями, морскими картами, справочниками и последним изданием «Admiralty Ocean Passages for the World»[76].

— Пожалуй, я смогу устроить это, — сказала Тереса. — Двадцать тонн. Пятьсот тюков по сорок килограммов. Грузовики для доставки товара из Эр-Рифских гор на побережье, большое судно, массированная погрузка в марокканских водах — строго в указанных местах и в указанное время. — Она быстро подсчитала: две тысячи пятьсот миль от Альборана до черноморского порта Констанца через территориальные воды шести стран, плюс проход в Эгейское море, через Дарданеллы и Босфор. Это требует безупречной логистики, точнейшей тактики. Крупных сумм денег на предварительные расходы. Дней и ночей работы для Фарида Латакии и доктора Рамоса. — Но только в том случае, — заключила она, — если ты обеспечишь мне выгрузку без проблем в румынском порту.

Языков кивнул.

— На это можешь рассчитывать, — сказал он как-то рассеянно. А сам смотрел на разложенную на столе карту восточной части Средиземноморья. — Пожалуй, имело бы смысл, — добавил он через пару секунд, — как следует подумать, с кем ты будешь готовить эту операцию. Да. — Он произнес это, не отрывая взгляда от карты, как бы в задумчивости, и не сразу поднял глаза. — Да, — повторил он.

Тереса уловила намек. Уловила с самых первых его слов. Это «пожалуй, имело бы смысл» было сигналом того, что в этом деле не все гладко. Как следует подумать. С кем ты будешь готовить. Эту операцию.

— Давай, — сказала она. — Давай, выкладывай.

Подозрительный след на экране радара. Внезапное, давно знакомое ощущение пустоты в желудке.

— Есть один судья, — сказал Языков. — Мартинес Прадо, ты его отлично знаешь. Из Национального суда. Он уже давно висит на хвосте. У тебя, у меня. У других. Но у него есть свои, так сказать, фавориты. Ты — его любимица. Он работает с полицией, с жандармерией, с таможенной службой наблюдения. Да. И работает жестко.

— Говори, что хотел сказать, — нетерпеливо перебила его Тереса.

Языков посмотрел на нее, как бы не решаясь начать. Перевел глаза на окно, потом снова на нее.

— У меня есть люди, которые мне кое-что рассказывают, — заговорил он. — Я плачу, и они меня информируют. И вот на днях в Мадриде кое-кто завел разговор о твоем последнем деле. Да. Об этом корабле, который перехватили.

Сказав это, Языков умолк, сделал несколько шагов по кабинету, побарабанил пальцами по навигационной карте. Он слегка покачивал головой, словно давая ей понять: к тому, что я сейчас скажу тебе, Теса, отнесись осторожно. Я не могу поклясться ни в том, что это правда, ни в том, что не правда. За что купил, за то и продаю.

— Я думаю, это галисийцы, — опередила его она.

— Нет. Говорят, они здесь не при чем… — Языков выдержал долгую паузу. — Протекло в «Трансер Нага».

Тереса уже собиралась открыть рот, чтобы сказать: это невозможно, я проверяла все от и до. Но так и не открыла. Олег Языков никогда не стал бы передавать ей пустые сплетни. Внезапно в голове начали связываться отдельные нити, складываться гипотезы, вопросы и ответы, восстанавливаться факты. Но русский не дал ей долго ломать голову.

— Мартинес Прадо давит на кого-то из твоего окружения, — продолжал он. — В обмен на неприкосновенность, деньги или бог знает что еще. Может, это правда, может, правда лишь частично. Я не знаю. Но у меня первоклассный источник. Да. Никогда прежде он меня не подводил. А с учетом того, что Патрисия…

— Это Тео, — вдруг прошептала она.

Языков остановился на полуслове.

— Ты знала? — удивленно спросил он. Но Тереса покачала головой. Ее пронизывал странный холод — и вовсе не оттого, что она стояла на ковре босиком. Повернувшись к двери, она смотрела на нее так, будто вот-вот должен был войти Тео. — Скажи мне, как, откуда, черт возьми? — спрашивал у нее за спиной русский. — Если ты не знала, почему знаешь сейчас?

Тереса молчала. Я не знала, думала она. Но сейчас я и правда знаю. Такова уж эта распроклятая жизнь, и такие у нее шутки, черт бы их побрал. Черт бы их побрал.

Она старалась сосредоточиться, чтобы разложить мысли по полочкам в разумном порядке, исходя из приоритетов. А это было нелегко.

— Я беременна, — сказала она.

 

***

 

Они вышли прогуляться по пляжу; держась в отдалении, за ними следовали Поте Гальвес и один из телохранителей Языкова. Волны шлепали о булыжники, заливая босые ноги Тересы, — она шла почти по самой кромке воды. Вода была очень холодной, но это бодрило. Они шли по грязному песку, среди камней и кучек водорослей, на юго-восток, к Сотогранде, Гибралтару и проливу. Шли не торопясь, разговаривали, время от времени умолкали, думая о том, что сказали и чего не сказали друг другу. Осмыслив наконец услышанное от Тересы, Языков спросил:

— Что ты собираешься делать? С тем и с другим. Да. С ребенком и с его отцом.

— Это еще не ребенок, — возразила Тереса. — Это еще ничто.

Языков покачал головой, будто ее слова подтверждали его мысли.

— Как бы то ни было, это не решает того, другого, — сказал он. — Это лишь половина проблемы.

Тереса, отведя волосы с лица, снова внимательно посмотрела на него.

— Я не сказала, что первая половина решена, — пояснила она. — Я говорю только, что это еще ничто. Станет ли оно чем-то или не станет, я еще не решила.

Русский внимательно вглядывался в нее, ища перемены в ее лице, новых, непредвиденных признаков.

— Боюсь, что я не могу, Теса. Советовать тебе. Да. Это не моя специальность.

— А я и не прошу у тебя совета. Я просто хочу, чтобы ты прогулялся со мной. Как всегда.

— Это я могу. — Языков наконец улыбнулся и сразу стал похож на добродушного медведя. — Да. Сделать это.

На песке лежала заброшенная рыбацкая лодка, возле которой всегда гуляла Тереса. Очень старая лодка: от белой и голубой краски на бортах мало что осталось, на дне скопилась дождевая вода, в которой плавала пустая жестянка из-под газировки. Возле носа, едва различимое, еще виднелось название: «Надежда».

— Ты никогда не устаешь, Олег?

— Иногда, — ответил русский. — Но это нелегко. Да. Сказать: я дошел досюда, а теперь дайте мне уйти на покой. У меня есть жена, — прибавил он. — Очень красивая. Мисс Санкт-Петербург. Сыну четыре года. Денег достаточно, чтобы прожить остаток жизни без проблем. Да. Но есть партнеры. Ответственность. Обязанности. И если я уйду на покой, не все поймут. Да. Человек по своей природе недоверчив. Если уходишь, начинают бояться. Тебе известно слишком много о слишком многих людях. А они знают слишком много о тебе. Ты просто ходячая опасность. Да.

— На какие мысли тебя наводит слово «уязвимый»? — спросила Тереса.

Языков немного подумал.

— Я не очень хорошо владею, — сказал он наконец. — Испанским языком. Но я знаю, что ты имеешь в виду. Ребенок делает человека уязвимым… Клянусь тебе, Теса, я никогда не боялся. И ничего. Даже в Афганистане. Да. Эти сумасшедшие фанатики и их вопли «Аллах акбар!», от которых стыла кровь. Но нет. Я не боялся и тогда, когда начинал. То, чем я занимаюсь. Но с тех пор, как родился мой сын, я знаю, что это такое. Бояться. Да. Когда что-то выходит плохо, уже невозможно. Да. Оставить все как есть. Броситься бежать.

Он постоял, глядя на море, на облака, медленно плывущие на запад. Потом невесело вздохнул.

— Хорошо броситься бежать, — сказал он. — Когда нужно. Ты это знаешь лучше всех. Да. Ты в жизни только это и делала. Бежать. Хочешь или не хочешь.

Он еще некоторое время смотрел на облака, потом вдруг поднял руки до уровня плеч, словно желая охватить ими все Средиземное море, и бессильно уронил их. Постояв так, повернулся к Тересе:

— Ты будешь рожать его?

Она не ответила — только взглянула на него. Шум воды и холодная пена на босых ногах. Языков внимательно смотрел на нее сверху вниз. Рядом с огромным славянином Тереса казалась совсем маленькой.

— Какое у тебя было детство, Олег?

Он потер ладонью затылок — удивленно, озадаченно.

— Не знаю, — ответил он. — Как у всех в Советском Союзе. Ни плохое, ни хорошее. Пионеры, школа. Да. Карл Маркс. Комсомол. Проклятый американский империализм. Все это. Слишком много щей, наверное. И картошки. Слишком много картошки.

— А я знала, что такое долго голодать, — сказала Тереса. — У меня была только одна пара туфель, и моя мама давала мне их только, чтобы ходить в школу… Пока я туда ходила. — Кривая усмешка появилась у нее на губах. — Моя мама, — повторила она отрешенно, чувствуя, как старая горечь и обида снова пронзительно жгут душу. — Она часто била меня, когда я была девчонкой, — помолчав, снова заговорила она. — После того как папа бросил ее, она здорово запила и пустилась во все тяжкие… Заставляла меня бегать за пивом для ее приятелей, таскала за волосы, лупила — бывало, что и ногами. Являлась на рассвете с целой компанией мужиков, хохотала, взвизгивала, или они, вдрызг пьяные, среди ночи начинали ломиться к нам в дверь… Я перестала быть девушкой еще до того, как потеряла девственность… до того, как те мальчишки — некоторые моложе меня…

Внезапно она замолчала и долго стояла, глядя на море. Растрепанные ветром пряди волос хлестали ее по лицу, и она чувствовала, как горечь и обида медленно тают у нее в крови. Тереса сделала глубокий вдох, чтобы они растворились без следа.

— Что касается отца, — сказал Языков, — я предполагаю, что это Тео.

Она выдержала его взгляд, не разжимая губ. Бесстрастно.

— Это вторая часть, — снова вздохнул русский. — Проблемы.

Он повернулся и пошел, не оглянувшись удостовериться, что Тереса следует за ним. Она постояла немного, глядя, как он удаляется, потом нагнала его.

— В армии я научился одной вещи, Теса, — задумчиво заговорил русский. — Вражеская территория. Опасно оставлять за спиной очаги сопротивления. Враждебные образования. Укрепление местности требует уничтожения конфликтных точек. Да. Это дословно. Фраза из устава. Ее повторял мой друг, сержант Скобельцын. Да. Каждый день. Пока ему не перерезали горло в Паншерском ущелье.

Он снова остановился, повернулся к Тересе. Я сделал то, что мог, говорили его светлые глаза. Дальше твое дело.

— Я постепенно остаюсь одна, Олег.

Она тихо стояла перед ним, и прибой с каждым откатом вымывал песок у нее из-под ног. Языков улыбнулся дружелюбно, чуть отстраненно. Печально.

— Как странно, что ты это говоришь. А я думал, ты всегда была одна.

 

Глава 15




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.