Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Вьюки на сторону сбились



 

Тео Альхарафе вернулся два дня спустя с вполне удовлетворительной информацией. Платежи пунктуально приходят на Гран-Кайман. Предпринимаются шаги для приобретения в собственность небольшого банка и пароходной компании в Белизе. Дочиста отмытые деньги, размещенные в трех цюрихских и двух лихтенштейнских банках, дают высокую прибыль. Тереса внимательно выслушала доклад, просмотрела документы, тщательно ознакомилась с несколькими бумагами, подписала их, и они с Тео поехали ужинать в «Сантьяго» — ресторан в Марбелье, выходящий фасадом на приморскую аллею; Поте Гальвес сидел снаружи, за одним из столиков на террасе. Бобы с ветчиной и тушеная скумбрия, вкусное и сочное мясо лангуста.

Бутылка «Сеньорио де Ласан» урожая 1996 года. Тео был разговорчив и мил. Красив. Пиджак на спинке стула, дважды подвернутые рукава белой рубашки, бронзовые руки с крепкими запястьями, покрытыми вьющимися волосками. «Патек Филипп», отполированные ногти, на левой руке блестящее обручальное кольцо.

Иногда, не донеся до рта бокал или вилку, Тео поворачивал свой безупречный профиль испанского орла, чтобы взглянуть на улицу и на входную дверь. Пару раз вставал из-за стола поздороваться с кем-то. Томас Пестанья, ужинавший в глубине зала с группой немецких инвесторов, словно бы не заметил их появления, однако вскоре к их столику подошел официант с бутылкой хорошего вина. От сеньора алькальда, сказал он. Вместе с его приветствиями.

Тереса смотрела на сидящего напротив мужчину и размышляла. Она не собиралась рассказывать ему ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, а может, и вообще никогда о том, что таится в ее утробе. И любопытно: вначале она думала, что скоро придут какие-то ощущения, физическое осознание начавшей развиваться в ней жизни. Однако она не чувствовала ничего. Была только уверенность — и размышления, к которым она приводила. Вот разве только грудь, пожалуй, немного увеличилась да исчезли головные боли; но вообще Тереса ощущала себя беременной, лишь когда думала об этом, или читала результаты своих анализов, или заглядывала в календарь, где в двух месяцах не были отмечены критические дни. И все же, думала она, сидя за столиком и слушая легкую болтовню Тео, вот я — брюхатая, как домохозяйка, как говорят в Испании. Внутри меня есть что-то или кто-то, а я до сих пор не знаю, что буду делать со своей чертовой жизнью и с жизнью этого создания, которое пока ничто, но станет чем-то, если я ему позволю. Она вгляделась в лицо Тео, словно ища какой-нибудь знак, что помог бы ей принять окончательное решение. Или с его жизнью.

— Что-нибудь сейчас происходит? — с рассеянным видом негромко спросил Тео между двумя глотками вина, присланного алькальдом.

— Пока ничего. Обычные повседневные дела.

За десертом он предложил поехать в дом на улице Анча или в какой-нибудь хороший отель на Золотой миле и провести там остаток вечера и ночь.

— Бутылка вина, тарелка иберийской ветчины, — предложил он. — Не торопясь.

Но Тереса покачала головой.

— Я устала, — сказала она, растягивая предпоследний слог. — Сегодня мне что-то неохота.

— Тебе уже почти месяц что-то неохота, — заметил Тео. Улыбаясь — красивый, спокойный, — он нежно коснулся ее пальцев. Тереса перевела взгляд на свою руку, неподвижно лежащую на столе, и некоторое время сидела так, глядя на нее, как на чужую. Этой рукой, подумала она, я выстрелила в лицо Коту Фьерросу.

— Как поживают твои девочки?

Он взглянул на нее с удивлением. Тереса никогда не спрашивала о его семье. Нечто вроде молчаливого уговора с самой собой, который она всегда соблюдала неукоснительно.

— Спасибо, хорошо, — не сразу ответил он.

— Как хорошо, — сказала она. — Как хорошо, что у них все хорошо. И у их мамы, полагаю, тоже. У всех трех.

Положив десертную ложечку на тарелку, Тео наклонился через стол, внимательно глядя на Тересу.

— Что с тобой? — спросил он. — Скажи мне, что с тобой сегодня.

Она посмотрела по сторонам: люди за столиками, машины на проспекте, освещенном закатным солнцем, которое уже заметно опустилось над морем.

— Со мной ничего, — ответила она, понизив голос. — Но я тебе соврала. Кое-что действительно происходит. Кое-что, о чем я тебе еще не говорила.

— Почему?

— Потому, что я не всегда и не все тебе говорю.

Его взгляд — глаза в глаза — стал беспокойным. Безупречная искренность. Выдержав секунд пять, он обернулся, чтобы посмотреть на улицу. И снова повернулся к Тересе — с легкой улыбкой. Красавчик. Он вновь коснулся ее руки, и на этот раз она не отодвинула свою.

— Что-то важное?

Вот так, подумала Тереса. Так оно и бывает, и каждый помогает собственной судьбе. Почти всегда последний шажок ты делаешь сам. К хорошему или к плохому, но сам.

— Да, — ответила она. — Судно в пути. Оно называется «Лус Анхелита».

 

***

 

Уже стемнело. В саду, как безумные, трещали сверчки.

Когда зажглись огни, Тереса приказала погасить их и теперь сидела на ступеньках крыльца, прижавшись спиной к одной из колонок и глядя на звезды поверх густых черных крон ив. В ногах у нее стояла нераспечатанная бутылка текилы, а за спиной, где на низенький столик рядом с шезлонгами поставили стереоустановку, звучала мексиканская музыка. Музыка Синалоа, которую еще днем ей предложил послушать Поте Гальвес: знаете, хозяйка, это самые последние песни «Лос Бронкос де Рейноса», мне их прислали оттуда, потом скажете, понравилось или нет.

 

В горах Чиуауа то было.

Под ветром травы клонились.

Хромая, брела кобыла,

вьюки на сторону сбились…

 

Мало-помалу Крапчатый расширял свою коллекцию баллад. Ему нравились самые жесткие и надрывные; как, бывало, затоскуешь по дому, очень серьезно говорил он, это самое подходящее. Уж с чем родился, с тем вовек не расстанешься, и все тут. В его личном музыкальном автомате были собраны все северяне: от Чалино — эх, какие слова он поет, донья — до Экстерминадора, «Лос Инвасорес де Нуэво Леон», Аса де ла Сьерра, Эль Мореньо, «Лос Бронкос», «Лос Ураканес» и остальных известных групп из самого Синалоа и севернее. Те, кто превратил газетные заметки под красными заголовками в музыку и слова, в песни о контрабанде наркотиков, об убитых, о перестрелках, грузах кокаина, самолетах «Сессна» и грузовиках, о федералах, солдатах, контрабандистах и похоронах. Как в свое время баллады, посвященные Революции, так теперь наркобаллады составляли новую эпику, современную легенду той Мексики, что продолжала существовать и не собиралась меняться — среди иных причин, еще и потому, что от всего этого частично зависела национальная экономика. Запредельный, жесткий мир оружия, коррупции и наркотиков, где единственным законом, который не преступался, был закон спроса и предложения.

 

Ее сквозь кордон провел

отважный Хуан Кабрера.

От пули сам не ушел,

но застрелил офицера.

 

«Вьюки на сторону сбились». Прямо как у меня, думала Тереса. На обложке компакт-диска парни из «Лос Бронкос де Рейноса» пожимали друг другу руки, а у одного из-под распахнутой куртки виднелась рукоятка заткнутого за пояс огромного пистолета. Иногда Поте Гальвес слушал эти песни, и Тереса внимательно наблюдала за своим киллером, за его лицом. Они по-прежнему время от времени пропускали стаканчик вместе.

Иди-ка сюда, Крапчатый, угостись текилой. И они сидели вдвоем, молча, слушая музыку (он — всегда на почтительном расстоянии от хозяйки), и Тереса видела, как он прищелкивает языком и качает головой — эх, черт побери, — по-своему чувствуя и вспоминая, мысленно поднимая стакан за «Дон Кихота», и за «Да Бальену», и за все остальные кульяканские притоны, еще жившие в его памяти, и, быть может, поминая своего приятеля Кота Фьерроса, от которого теперь не осталось ничего, кроме костей, замурованных в цемент вдали от родины, и никто не приносил ему цветов на могилу, и никто не распевал баллад, посвященных этому грязному сукину сыну о котором Поте Гальвес с Тересой никогда, ни разу не обмолвились ни единым словом.

 

С друзьями Ламберто Кинтеро

в Саладо ехал кутить.

Фургон увязался серый

за ними на полпути…

 

Из динамиков сейчас звучала баллада о Ламберто Кинтеро — пожалуй, самая любимая песня Поте Гальвеса, если не считать «Белого коня» Хосе Альфредо. Тереса заметила, как Крапчатый — его темный силуэт — высунулся из двери на крыльцо, повертел головой и тотчас же исчез. Она знала, что он там, в доме, всегда на расстоянии ее оклика, всегда прислушивается. Будь вы у нас на родине, хозяйка, вам бы уже насочиняли столько баллад, сказал он однажды, как бы между прочим. Он не добавил: может, в каких было бы и про меня; однако Тереса знала его мысли. На самом деле, подумала она, распечатывая бутылку «Эррадура Репосадо», все распроклятые мужики надеются на это. Как Блондин Давила. Как тот же самый Поте. Как, по-своему, Сантьяго Фистерра. Стать героем реальной или воображаемой баллады — музыка, вино, женщины, деньги, жизнь и смерть, — хотя бы даже ценой собственной шкуры. И никто никогда не знает, вдруг подумала она, глядя на дверь, за которой исчез киллер. Никто никогда не знает, Крапчатый. В конце концов, балладу тебе всегда сочиняют другие.

 

Один из друзей заметил:

— Тут что-то неладно, браток.

Ламберто, смеясь, ответил:

— А пистолеты на что?..

 

Она глотнула прямо из горлышка. Долгий глоток огнем полыхнул в горле и ринулся дальше с силой выстрела. Приподняв руку, Тереса с саркастической усмешкой протянула бутылку женщине, которая следила за ней, прячась среди теней сада. Остаться бы тебе в Кульякане, мерзавка, а то, бывает, я уже не знаю, ты ли перебралась на эту сторону или я ушла туда вместе с тобой, или мы поменялись ролями в этом фарсе, и, может быть, это ты сидишь тут, на крыльце дома, а я, спрятавшись между деревьями, смотрю на тебя и на то, что ты носишь в своей утробе. Она еще раз (интуиция подсказывала ей, что в последний) говорила об этом с Олегом Языковым — несколькими часами раньше, днем, когда русский приехал к ней узнать, все ли готово для проведения операции с гашишем. Переговорив обо всем необходимом, они, как обычно, вышли прогуляться до пляжа и обратно. Языков искоса поглядывал на нее, как бы изучая ее в свете чего-то нового, что не было ни лучше, ни хуже, а только печальнее и холоднее.

— И я не знаю, Теса, — сказал он, — то ли ты мне кажешься другой после того, как рассказала мне о кое-каких вещах, то ли это меняешься ты сама. Да. Сегодня, пока мы разговаривали, я смотрел на тебя. С удивлением. Ты никогда прежде не рассказывала так подробно и не говорила таким тоном. Да. Ты была похожа на корабль, который отчаливает. Прости, если я выразил это плохо. Да. Такие вещи трудно объяснять. И даже думать.

— Я буду рожать его, — вдруг сказала она. Сказала, не обдумав, выпалила, как стреляют в упор, в тот же момент, когда решение сложилось у нее в голове, связавшись с другими, которые она уже приняла и еще только собиралась принять. Языков остановился, постоял — довольно долго — с каким-то пустым лицом, затем покачал головой. Не одобряя, поскольку это было не его дело, а как бы давая понять: ты вольна делать, что сочтешь нужным, и я считаю, ты вполне способна встретить лицом к лицу последствия своего решения. Они сделали еще несколько шагов; русский смотрел на море, понемногу серевшее в спускавшихся сумерках, и, наконец, не оборачиваясь, сказал:

— Ты никогда ничего не боялась, Теса. Да. Ничего. С тех пор как мы знакомы, я ни разу не видел, чтобы ты сомневалась, если приходилось ставить на кон свободу и жизнь. Никогда и никогда. Поэтому люди тебя уважают. Да. Поэтому я тобой восхищаюсь… И поэтому, — закончил он, — ты находишься там, где находишься. Да. Сейчас.

И тогда она рассмеялась — громко и странно, отчего Языков повернул голову.

— Проклятый русский, — сказала она. — Ты даже понятия не имеешь. Я — другая женщина, которую ты не знаешь. Та, что смотрит на меня, или та, на которую смотрю я; я уже не уверена ни в чем — даже в себе самой. Наверняка я знаю только то, что я трусиха, и у меня нет ничего, что полагается иметь. Представь себе: я так боюсь, так слаба и нерешительна, что вся моя энергия и воля — вся до последнего грамма — уходит только на то, чтобы это скрыть. Ты не можешь себе представить, скольких сил мне это стоит. Потому что я сама никогда не выбирала — слова к моей жизни мне всегда писали другие. Ты. Пати. Они. Ты только вообрази, какая я трусиха. Мне не по душе жизнь вообще и моя в частности. Мне не по душе даже этот маленький паразит, эта крошечная жизнь, которую я сейчас ношу в себе. Я больна тем, что уже давно отказалась понять, и я даже не честна, потому что молчу об этом — даже перед самой собой. Я уже двенадцать лет живу так. Все время притворяюсь и молчу.

После этого оба долго стояли молча, глядя, как постепенно темнеет море. В конце концов Языков снова покачал головой. Очень медленно.

— Ты уже решила что-нибудь насчет Тео? — мягко спросил он.

— Не беспокойся о нем.

— Операция…

— И за операцию не беспокойся. Все в порядке. Все, включая Тео.

 

***

 

Она выпила еще текилы. Потом встала и с бутылкой в руке побрела по саду, вдоль темного прямоугольника бассейна. Оставляя позади, все дальше и дальше, слова баллады о Ламберто Кинтеро. «Шли девушки по дороге, на них засмотрелся он, — доносилось до нее. — И тут же упал, не вздрогнув, меткою пулей сражен». Она шла среди деревьев; нижние ветки ив касались ее лица. За спиной у нее затихли последние строки:

 

Умчался фургончик серый,

журчит под мостом вода.

Дона Ламберто Кинтеро

нам не забыть никогда.

 

Она дошла до калитки, выходившей на пляж, и тут услышала за собой шаги Поте Гальвеса по гравию дорожки.

— Оставь меня одну, — сказала она, не оборачиваясь.

Шаги остановились. Тереса пошла дальше и, ощутив под ногами мягкий песок, сняла туфли. Звезды у нее над головой усеивали свод яркими точками; он опускался к темной линии горизонта над морем, с шорохом набегавшим на пляж. Она дошла до самой кромки и двинулась вдоль нее, а вода заливала ей ноги. В море, на некотором расстоянии друг от друга, виднелись два неподвижных огонька — сейнеры рыбачили вблизи побережья. В дальних отблесках огней отеля «Гуадальмина» Тереса, сняв джинсы, трусики и футболку, очень медленно вошла в воду; по всему телу побежали мурашки. В руке у нее по-прежнему была бутылка, и Тереса отхлебнула еще раз, чтобы согреться: очень долгий глоток, дух текилы, ударивший в нос и перехвативший дыхание, вода по бедра, ступни, зарытые в донный песок, мягкое покачивание волн. Потом, не смея оглянуться на ту, другую женщину, что стояла, наблюдая за ней, на пляже рядом с кучкой одежды, Тереса зашвырнула бутылку в море и погрузилась в холодную воду, чувствуя, как она, черная, смыкается над ее головой.

Она проплыла несколько метров над самым дном и вынырнула, встряхивая волосами и отирая воду с лица.

А потом устремилась навстречу темному холоду, все дальше и дальше вперед, отталкиваясь сильными, четкими движениями рук и ног, опуская лицо до глаз в воду и снова поднимая его, чтобы вздохнуть, все дальше и дальше, удаляясь от берега, пока ее ноги не перестали находить дно и все постепенно не исчезло — все, кроме нее и моря. Этой неизмеримой массы, мрачной, как смерть, которой ей хотелось отдать себя. И отдохнуть.

 

***

 

Она вернулась — сама удивляясь, что возвращается.

Напрягая ум и тщась понять, почему не поплыла еще дальше, в самое сердце ночи. Ей показалась, что она угадала причину в тот миг, когда вновь коснулась ногами песка — с облегчением и одновременно недоумевая, что ощущает твердое дно; она вышла из воды, содрогаясь от холода, обжегшего мокрую кожу. Та, другая, ушла. Ее больше не было рядом с одеждой, брошенной на пляже. Наверняка, подумала Тереса, решила меня опередить и теперь поджидает меня там, куда я иду.

 

***

 

Зеленоватый свет экрана радара выхватывал из темноты, снизу вверх, лицо капитана Черки — точнее, плохо выбритый подбородок с уже пробившимися седыми волосками.

— Вон он, — сказал он, показывая темную точку на экране.

Вибрация двигателей сотрясала деревянные переборки тесной рубки. Тереса стояла, прислонившись к косяку: толстый свитер — надежная защита от ночного холода, — непромокаемая куртка. Руки в карманах, правая касается пистолета. Капитан, обернувшись, взглянул на нее.

— Через двадцать минут, — сказал он, — если вы не прикажете как-нибудь иначе.

— Это ваше судно, капитан.

Почесав голову под шерстяной шапочкой, Черки глянул на освещенный экран радара. Присутствие Тересы сковывало его, как и остальных членов команды «Тарфайи». Это не принято, запротестовал он вначале.

И опасно. Однако выбирать не приходилось. Определив положение судна, марокканец начал поворачивать колесо штурвала вправо, внимательно наблюдая за смещением стрелки подсвеченного компаса в нактоузе, а когда она заняла нужное положение, включил автопилот. След на экране радара сейчас находился точно по корме, в двадцати пяти градусах от цветка лилии, обозначавшего на компасе север. Ровно десять миль.

Остальные темные точки — слабые следы двух катеров, отчаливших после того, как перегрузили на сейнер последние тюки гашиша, — уже тридцать минут находились вне пределов видимости радара. Отмель Шауэн осталась далеко за кормой.

— Аллах бисмиллах, — произнес Черки.

Мы идем туда, перевела для себя Тереса. С богом. Она усмехнулась в темноте. Мексиканцы ли, марокканцы ли, испанцы ли — почти у всех есть где-то свой святой Мальверде. Она заметила, что Черки время от времени оборачивается, поглядывая на нее с любопытством и плохо скрытым укором. Марокканец из Танжера, рыбак-ветеран. Эта ночь сулила ему больше, чем дал бы улов его переметов за пять лет. Качка немного уменьшилась, когда «Тарфайя» легла на новый курс, и капитан двинул рукоятку рычага, чтобы увеличить скорость; шум двигателей стал громче. Указатель лага дошел уже до отметки «шесть узлов». Тереса выглянула наружу. По ту сторону мутных от соляного налета стекол была ночь — черная, как чернила. Теперь сейнер шел с зажженными навигационными огнями: на экранах радаров он был виден как с ними, так и без них, а судно без огней наверняка вызвало бы подозрения. Тереса закурила еще одну сигарету, чтобы заглушить запахи — бензина (его она ощущала желудком), машинного масла, переметов, палубы, пропитанной застарелой рыбной вонью, — и ощутила первый, слабый позыв тошноты. Надеюсь, меня не вывернет прямо сейчас, подумала она. Здесь, в такой момент. На глазах у всех этих мужиков.

Она вышла из рубки в ночь, на палубу, мокрую от брызг и ночной росы. Бриз, разметавший волосы, немного освежил ее. Возле планшира, среди сорокакилограммовых тюков, упакованных в пластик и для удобства снабженных ручками, виднелись съежившиеся тени — пятеро марокканцев, надежных и хорошо оплачиваемых, которые, как и капитан Черки, уже не раз работали для «Трансер Нага». На носу и корме Тереса различила еще две тени, очерченные навигационными огнями сейнера, — своих телохранителей. То были марокканцы из Сеуты, молодые, крепкие, молчаливые, доказавшие свою преданность; у каждого — по пистолету-пулемету «ингрэм-380» под курткой и по две гранаты МК2 в карманах. Доктор Рамос — он располагал дюжиной людей для подобных ситуаций — называл их «аркеньо»[83]. Возьмите с собой двух «аркеньо», шеф, сказал он. Чтобы я был спокоен, пока вы на борту. Раз уж непременно хотите на этот раз сами выйти в море — по-моему, это совершенно излишний риск и безумие — да вдобавок не берете с собой Поте Гальвеса, позвольте мне, по крайней мере, хоть как-то организовать вашу безопасность. Я знаю, что всем хорошо заплачено, но все-таки. На всякий случай.

Дойдя до кормы, она взглянула на последнюю лодку — десятиметровый «Валиант» с двумя мощными моторами. Он по-прежнему шел за «Тарфайей» на буксире — толстом канате — с тридцатью тюками на борту; среди них, закутанный в одеяло, неподвижно сидел марокканец, капитан лодки. Потом Тереса курила, облокотившись на влажный планшир, глядя на фосфоресцирующий пенный след на воде, рассекаемой носом сейнера. Ей незачем было находиться здесь, и она это знала (как бы в упрек ее неблагоразумию, неприятные ощущения в желудке усилились). Но дело было не в этом. Она решила выйти в море, чтобы приглядеть за всем самой; ее привели сюда сложные мотивы, мысли, не покидавшие ее последние дни. Неотвратимый ход вещей, который уже нельзя было повернуть вспять. И она испытала страх — прежний, хорошо знакомый, отвратительный физический страх, давным-давно укоренившийся в ее памяти, в каждом мускуле ее тела. Он пришел к ней несколько часов назад, когда она приближалась на «Тарфайе» к марокканскому берегу, чтобы наблюдать за погрузкой с лодок. Плоские низкие тени, темные фигуры, приглушенные голоса — без единой искорки света, без единого лишнего звука, без радиосвязи: только безымянное пощелкивание в радиопередатчиках на условленных волнах да один звонок по мобильному телефону на каждую лодку, чтобы удостовериться, что на земле все идет хорошо. Капитан Черки с тревогой вглядывался в экран радара — не появится ли след, мавр, что-то непредвиденное, птица, прожектор, который осветит их, неся с собой крах или ад. Где-то в ночи, в открытом море, борясь с тошнотой таблетками и смирением, Альберто Рисокарпасо, окруженный своими радиоаппаратами, телефонами, проводами и батареями, сидел перед дисплеем портативного компьютера, подключенного к Интернету, контролируя все происходящее подобно авиадиспетчеру, следящему за движением доверенных ему самолетов.

Дальше к северу, в Сотогранде, доктор Рамос, наверное, курил трубку за трубкой, слушая радио и мобильные телефоны, по которым до этого еще никто никогда не говорил и которыми предстояло воспользоваться только один-единственный раз — в эту ночь. А в одном из отелей Тенерифе, на много сотен миль ближе к Атлантике, Фарид Латакия разыгрывал последние карты рискованного блефа, благодаря которому, если повезет, операция «Нежное детство» должна была завершиться согласно намеченным планам.

Это правда, подумала Тереса. Доктор был прав. Мне совсем ни к чему здесь находиться, и все-таки я стою тут, облокотившись на планшир этого провонявшего рыбой сейнера, рискуя свободой и жизнью, играя в странную игру, от которой на сей раз не могу устраниться. Прощаясь со столькими вещами, которые завтра, когда здесь встанет солнце, в эти минуты сверкающее в небе Синалоа, навсегда останутся позади. Я стою тут с хорошо смазанной «береттой» и полным магазином патронов «парабеллум», которые оттягивает мне карман. С оружием, которого я не носила при себе двенадцать лет и которое, если что-нибудь случится, понадобится мне скорее для себя, чем для кого-то другого.

Это моя гарантия на случай, если что-то не сложится: гарантия того, что я не окажусь в какой-нибудь проклятой марокканской тюрьме, да и в испанской тоже. Уверенность в том, что я в любой момент могу уйти туда, куда я хочу уйти.

Она бросила окурок в море. Как последний переход долгого пути, подумала она. Последнее испытание перед тем, как отдохнуть. Или предпоследнее.

 

***

 

— Телефон, сеньора.

Она взяла сотовый телефон, протянутый капитаном Черки, вошла в рубку и закрыла дверь. Это был СА388, специальная модель, закодированный для использования полицией и секретными службами; Фарид Латакия раздобыл таких шесть штук, заплатив на черном рынке целое состояние. Поднося телефон к уху, Тереса взглянула на экран радара — на то место, куда указывал капитан. С каждой разверткой антенны темное пятно «Холоитскуинтле» в миле от «Тарфайи» приобретало все более четкие очертания. У самого горизонта над покрытым мелкой рябью морем различалась светлая точка.

— Это Альборанский маяк? — спросила Тереса.

— Нет. До Альборана двадцать пять миль, а маяк виден только с десяти. Это наше судно.

Она прижала телефон к уху. Мужской голос произнес: «Зеленый и красный, мои сто девяносто». Тереса снова глянула на экран и повторила эти слова вслух; капитан в это время подкручивал ручку дальномера, чтобы определить расстояние. «Мой зеленый, все о’кей», — прозвучало в телефоне, и, прежде чем Тереса успела повторить эти слова, связь прервалась.

— Они видят нас, — сказала Тереса. — Швартоваться будем с их правого борта.

Они находились вне марокканских территориальных вод, однако это не означало безопасности. Тереса навела радар на небо, опасаясь увидеть знак беды — тень таможенного вертолета. Может, сегодня на нем тот самый пилот, подумала она. Сколько времени прошло от той ночи до этой. От того до этого мгновения моей жизни.

Нажатием кнопки она вызвала из памяти телефона номер Рисокарпасо.

— Скажи мне, что наверху, — проговорила она, услышав лаконичное «Ноль-ноль» гибралтарца.

— В гнезде, все по-прежнему, — был ответ. Рисокарпасо поддерживал телефонную связь с двумя людьми, расположившимися один на вершине Скалы с мощным биноклем ночного видения, другой — возле шоссе, проходящего вблизи вертолетной базы в Альхесирасе.

У каждого по сотовому телефону. Тайные часовые.

— Птица на земле, — сообщила она капитану Черки, выключая телефон.

— Хвала Аллаху.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не спросить у Рисокарпасо, как проходит остальная часть операции. Параллельная фаза. Время шло, и отсутствие новостей уже начинало тревожить ее. Или, если взглянуть с другой стороны, сказала она себе с горькой усмешкой, успокаивать. Она посмотрела на латунные часы, привинченные к переборке. В любом случае нет смысла мучиться неизвестностью. Получив сообщение, гибралтарец передаст его немедленно.

Теперь огни корабля были видны совсем отчетливо «Тарфайя», приблизившись к нему, должна была погасить свои, чтобы рядом с ним стать невидимой для радаров. Тереса глянула на экран. Полмили.

— Можете готовить своих людей, капитан.

Черки вышел из рубки, и Тереса услышала, как он отдает распоряжения. Выглянув в дверь, она больше не увидела теней, съежившихся у планшира: марокканцы сновали по палубе, готовя канаты и кранцы и складывая тюки в носовой части левого борта. Буксирный канат выбран, и мотор «Валианта» уже рычал, а его капитан готовился приступить к выполнению самостоятельных действий. Аркеньо доктора Рамоса со своими «ингрэмами» и гранатами, спрятанными под одеждой, по-прежнему сидели неподвижно, будто происходящее не имело к ним никакого отношения. Сейчас «Холоитскуинтле» был виден очень хорошо: контейнеры на палубе, навигационные огни, белый носовой, зеленый с правого борта, отражаются в гребнях мелких волн. Тереса видела это судно в первый раз, и она одобрила выбор Фарида Латакии. Надводный борт низкий, а под тяжестью груза просел еще ниже, лишь ненамного выдаваясь над уровнем воды. Это должно было облегчить дальнейшие действия.

Черки вернулся в рубку, отключил автопилот и сам встал к штурвалу, чтобы осторожно подвести сейнер к контейнеровозу параллельно его правому борту и немного сзади. Тереса взялась за бинокль, чтобы получше рассмотреть «Холоитскуинтле», который постепенно сбавлял ход, однако, не останавливаясь совсем. Она увидела фигурки людей, снующих между контейнерами. Сверху, с правого крыла капитанского мостика, еще две фигуры — несомненно, капитан и кто-то из офицеров — наблюдали за «Тарфайей».

— Можете гасить огни, капитан.

Оба судна находились теперь достаточно близко друг от друга, чтобы их следы на экранах радаров слились воедино. Сейнер погрузился в темноту: сейчас его освещали только огни большого корабля, который чуть изменил курс, чтобы прикрыть его собой со стороны моря. Носовой огонь контейнеровоза исчез из виду, а зеленый сверкал с правой стороны капитанского мостика, как ослепительный изумруд. Расстояние между бортами все сокращалось, и обе команды готовились к швартовке. «Тарфайя» подладила свой ход, малый вперед, под скорость «Холоитскуинтле». Около трех узлов, прикинула Тереса. Секундой позже послышался глухой звук, похожий на выстрел; канат, как змея, взвился над бортом. Люди на сейнере подхватили его и закрепили, не слишком натягивая, за палубные кнехты. Аппарат выстрелил еще раз. Носовой швартов, потом кормовой.

Ювелирно работая штурвалом, капитан Черки подвел свое судно борт о борт к контейнеровозу и сбросил собственный ход, не выключая, однако, двигателя. Теперь оба судна шли на одинаковой скорости; большое как бы вело на привязи меньшее. «Валиант», искусно управляемый своим капитаном, также был уже пришвартован к «Холоитскуинтле» немного впереди сейнера, и Тереса увидела, как команда начала поднимать на борт тюки. Если все сложится удачно, подумала она, глазами следя за радаром, а кончиками пальцев постукивая по дереву штурвала, управимся за час.

 

***

 

Двадцать тонн отправились в Черное море — прямиком, без остановок. Когда лодка взяла курс на северо-восток, огни «Холоитскуинтле» уже таяли на темном горизонте значительно восточное. «Тарфайя», которая снова зажгла свои, находилась несколько ближе: ее носовой огонь, покачиваясь от легкого волнения на море, неторопливо двигался на юго-запад. Тереса отдала приказ, капитан двинул рукоятку рычага скорости, и лодка, набирая ход, запрыгала по гребням волн. Оба аркеньо, опустив на лица капюшоны своих непромокаемых курток, сидели на носу, чтобы придать ей устойчивость.

Тереса снова вызвала из памяти телефона номер Рисокарпасо и, услышав сухое «Ноль-ноль», произнесла только:

— Детей уложили спать. — Потом, глядя сквозь темноту на запад, будто пытаясь увидеть нечто, находящееся в сотнях миль от нее, спросила, нет ли новостей.

— Отсутствуют, — был ответ. Тереса отключила телефон. Она смотрела на спину капитана, сидевшего перед панелью управления. Смотрела озабоченно. Вибрация мощных моторов, шум воды, удары волн, ночь, сомкнувшаяся вокруг, будто черная сфера — все это вызывало в памяти столько воспоминаний, хороших и плохих; но сейчас не время, решила она. Слишком многое поставлено на карту, слишком много нитей надо связать воедино. И каждый скачок катера на волнах, каждая миля, поглощаемая им со скоростью тридцать пять узлов, приближали ее к неизбежному решению всех этих дел. Тересе вдруг захотелось, чтобы этот бег без всяких ориентиров во тьме, где единственными светлыми точками были очень далекие огоньки земли или других судов, продолжался еще и еще. Продолжался бесконечно, чтобы можно было отодвинуть во времени все, что ей предстояло сделать, и оставаться здесь, словно повиснув между морем и ночью, в этой передышке на полпути, где нет ответственности за что бы то ни было, а есть только ожидание, и рев моторов за спиной, и резина бортов, упруго натягивающаяся при каждом прыжке, и ветер в лицо, и брызги пены, и темная спина мужчины, склонившегося над панелью управления, так напоминающая ей спину другого мужчины.

Других мужчин.

Это был час, такой же мрачный, как она сама. Она, Тереса. По крайней мере, именно так она ощущала ночь и саму себя. Небо, в котором лишь ненадолго появился тоненький серп месяца, а теперь не было ни его, ни звезд — только мрак, неумолимо наступающий с востока и уже готовый поглотить последнюю искорку носового огня «Холоитскуинтле». Тереса внимательно прислушивалась к своему иссохшему сердцу, а ее абсолютно спокойная голова подсчитывала и выстраивала по порядку, одну за одной, все еще не завершенные детали, как долларовые банкноты в пачках, с которыми она имела дело много веков назад на улице Хуареса в Кульякане — вплоть до того самого дня, когда рядом с ней затормозил черный «бронко», и Блондин Давила опустил окошко, и она, сама того не зная, вступила на долгий путь, в конце концов приведший ее сюда, в море неподалеку от Гибралтарского пролива, и запутавший в петли столь абсурдного парадокса. Она перешла через реку при высокой воде, со сбившимися на сторону вьюками. Или собиралась это сделать.

— «Синалоа», сеньора!

Восклицание вырвало Тересу из размышлений, заставило вздрогнуть. Черт побери, подумала она. Синалоа — как нарочно, именно в эту ночь, именно сейчас.

Капитан указывал на огни, которые быстро приближались за стеной брызг и силуэтами телохранителей, скорчившихся на носу. Яхта шла курсом на северо-восток — светлая, белая, стройная, окруженная отражениями своих огней, пляшущих на поверхности волн. Невинная, как голубица, подумала Тереса. Капитан заставил «Валиант» описать широкий полукруг и подвел его к кормовой платформе, где уже стоял наготове один из матросов. Прежде чем телохранители, уже направлявшиеся к Тересе, чтобы помочь, успели приблизиться, она, прикинув силу качки, поставила ногу на упругую резину и, воспользовавшись моментом, когда лодку в очередной раз качнуло к яхте, перепрыгнула на платформу. Не простившись с людьми в лодке, не оглядываясь, она пошла по палубе, разминая онемевшие от холода ноги, а матрос отдал швартов, и лодка с тремя мужчинами, выполнившими свою миссию, ушла, взревев мотором, к своей базе в Эстепоне. Тереса спустилась в каюту, пресной водой смыла соль с лица, закурила и налила в стакан на три пальца текилы. Она выпила ее залпом перед зеркалом в ванной. От крепости из глаз брызнули слезы. Тереса стояла с сигаретой в одной руке и пустым стаканом в другой, глядя, как капли медленно стекают по лицу. Ей не понравилось выражение этого лица; а может, оно принадлежало не ей, а той женщине, что смотрела на нее из зеркала: темные круги под глазами, спутанные, жесткие от соли волосы. И эти слезы. Они снова встретились, и та, другая, выглядела более усталой и постаревшей. Вдруг Тереса повернулась, вошла в каюту, открыла шкаф, где лежала ее сумка, достала кожаное портмоне со своими инициалами и долго смотрела на потрепанную половинку фотографии, которую всегда хранила там; приблизив руку со снимком к лицу, смотрела, сравнивая себя с молоденькой девушкой: широко распахнутые черные глаза, плечи обнимает, словно защищая, рука Блондина Давилы в рукаве летной куртки.

В кармане джинсов зазвонил телефон. Голос Рисокарпасо кратко, без лишних подробностей и объяснений, сообщил:

— Крестный отец детей заплатил за крещение. — Тереса потребовала подтверждения, и голос ответил, что никаких сомнений нет:

— На праздник прибыла вся семья. Только что подтвердили в Кадисе.

Выключив телефон, Тереса снова сунула его в карман. Ее опять затошнило. Алкоголь не сочетается с качкой. С тем, что она только что услышала, и тем, чему предстояло случиться. Она осторожно вложила фотографию в портмоне, затушила в пепельнице сигарету, рассчитала три шага, отделявшие ее от унитаза, и, спокойно пройдя это расстояние, опустилась на колени, чтобы извергнуть из себя текилу и остатки слез.

 

***

 

Еще раз умывшись и надев поверх свитера непромокаемую куртку, она вышла на палубу. Ее ждал Поте Гальвес — неподвижный черный силуэт у планшира.

— Где он? — спросила Тереса.

Киллер ответил не сразу. Как будто обдумывал свой ответ. Или хотел дать ей возможность подумать.

— Внизу, — сказал он наконец. — В каюте номер четыре.

Держась за тиковые перила, Тереса спустилась. В коридоре Поте Гальвес, пробормотав:

— Позвольте, хозяйка, — протиснулся вперед, открыл запертую на ключ дверь и, окинув каюту профессиональным взглядом, посторонился, пропуская Тересу. А сам, войдя следом, тут же запер дверь за собой.

— Недавно, — проговорила Тереса, — таможенники захватили «Лус Анхелиту».

Тео Альхарафе смотрел на нее пустым взглядом, словно издалека, словно происходящее не имело к нему никакого отношения. Суточная щетина на его подбородке отливала синевой. Он лежал на койке, одетый в мятые китайские брюки и черный свитер, в носках. Ботинки стояли рядом на полу.

— Напали на нее в трехстах милях к западу от Гибралтара, — продолжала Тереса. — Пару часов назад. Сейчас они ведут ее в Кадис… Они следили за ней от самой Картахены… Ты знаешь, о каком судне я говорю, Тео?

— Конечно, знаю.

У него было время, подумала она. Здесь, в каюте. Время, чтобы пораскинуть мозгами. Но он не знает, в какой момент ему был вынесен приговор.

— Но кое-чего ты не знаешь, — сказала Тереса. — «Лус Анхелита» идет пустая. Самое нелегальное, что они обнаружат, когда распотрошат ее, — пара бутылок контрабандного виски… Ты понимаешь, что это значит?

Тео застыл с полуоткрытым ртом, осмысливая услышанное.

— Приманка, — выговорил он наконец.

— Вот именно. А знаешь, почему я не сказала тебе раньше, что это судно всего лишь приманка?.. Мне было нужно, чтобы люди, которым ты передашь информацию, подумали то же самое, что и ты.

Он смотрел на нее точно так же, очень внимательно. Только кинул быстрый взгляд на Поте Гальвеса и снова воззрился на нее.

— Ты сегодня ночью провела другую операцию.

Он по-прежнему хорошо соображает, и я этому рада, подумала она. Я хочу, чтобы он понял, за что . Иначе, вероятно, было бы проще. Но я хочу, чтобы он понял. Черт побери. Мужчина имеет право на это. На то, чтобы ему не врали, за что. Все мои мужчины умирали, зная, за что они умирают.

— Да. Другую операцию, о которой ты не знал. Пока шакалы из таможенной службы потирали руки, беря на абордаж «Лус Анхелиту», и искали тонну кокаина, которого на ней никогда не было, наши люди делали дело в другом месте.

— Отлично спланировано… С каких пор ты знаешь?

Он мог бы отрицать, подумала она вдруг. Он мог бы все отрицать, протестовать, возмущаться, говорить, что я сошла с ума. Но он достаточно поразмыслил с тех пор, как Поте запер его здесь. Он знает меня. Он, наверное, думает: зачем терять время. Зачем.

— Давно. Этот мадридский судья… Надеюсь, ты заработал на этом. Хотя мне очень хотелось бы знать, что ты это сделал не ради денег.

Тео скривил тубы, и ей понравилось, что он настолько владеет собой. Ему почти удалось улыбнуться. Ну и выдержка у парня. Несмотря ни на что. Только он чересчур много моргает. Никогда прежде она не видела, чтобы он столько моргал.

— Я сделал это не только из-за денег.

— Тебя прижали?

Ему снова почти удалось выдавить из себя улыбку. Но это была, скорее, сардоническая гримаса. В общем-то, безнадежная.

— Представь себе.

— Понимаю.

— Ты правда понимаешь?.. — Тео, нахмурившись, мысленно проанализировал это слово, пытаясь понять, не сулит ли оно ему чего-нибудь хорошего. — Да, может быть. Либо ты, либо я.

Ты или я, повторила про себе Тереса. Но он забывает о других: о докторе Рамосе, Фариде Латакии, Альберто Рисокарпасо… Обо всех, кто верил ему и мне. О людях, за которых мы в ответе. О десятках преданных людей. И об одном Иуде.

— Ты или я, — повторила она вслух.

— Вот именно.

Поте Гальвес, казалось, слился с тенями переборок, и они с Тео спокойно смотрели в глаза друг другу. Обычный разговор. Ночью. Не хватает лишь музыки и бокалов. Такая же ночь, каких было много у них.

— Почему ты не пришел и не рассказал мне?.. Мы бы могли найти какое-нибудь решение.

Тео покачал головой. Теперь он сидел на краю койки, спустив ноги в носках на пол.

— Иногда все становится слишком сложным, — просто ответил он. — Человек запутывается, окружает себя вещами, которые становятся необходимыми. Мне дали возможность выйти, сохранив то, что я имею… Начать с чистого листа.

— Да. Думаю, это я тоже могу понять.

Это слово — понять, — казалось, снова промелькнуло в мозгу Тео предвестником надежды. Он смотрел на нее очень внимательно.

— Я могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать, — сказал он. — Не будет нужды меня…

— Допрашивать.

— Да.

— Тебя никто не будет допрашивать, Тео.

Он все вглядывался в нее, ища признаков надежды, анализируя каждое ее слово. Потом снова заморгал.

Быстро глянул на Поте Гальвеса и вновь устремил глаза на нее.

— Весьма хитроумно… сегодняшнее, — осторожно проговорил он наконец. — Использовать меня, чтобы навести их на пустышку… Мне и в голову не приходило… Это был кокаин?

Разведка, подумала она. Он еще не отказался от мысли пожить еще немного.

— Гашиш, — ответила она. — Двадцать тонн.

Тео сидел, обдумывая. Его губы снова изогнулись в слабой попытке изобразить улыбку.

— Раз ты мне все рассказала, полагаю, ничего хорошего мне это не сулит, — резюмировал он.

— Это точно. Не сулит.

Тео больше не моргал. Он по-прежнему вглядывался в нее, силясь отыскать какие-то важные для себя знаки — ему одному известно, какие. Мрачно. Если ты не можешь прочесть ничего в моем лице, подумала она, если не понимаешь, почему я молчу о том, о чем молчу, и слушаю то, что тебе еще нужно сказать мне, значит, все то время, которое ты провел рядом со мной, ничему тебя не научило. Ни ночи, ни дни, ни разговоры, ни молчание. Только тогда скажи мне, куда ты смотрел, обнимая меня, скотина. Хотя, быть может, в тебе больше мужской породы, чем я думала. Если так, клянусь тебе, это меня успокаивает. И радует. Чем больше настоящей мужской породы в тебе и во всех, тем больше это меня успокаивает и радует.

— Мои девочки, — вдруг прошептал Тео.

Казалось, он наконец-то понял — как будто до этого представлял себе и другие варианты развития событий.

— У меня же две девочки, — повторил он, как во сне, глядя на Тересу и не видя ее. В слабом свете каютной лампочки его щеки казались более впалыми: два продолговатых черных пятна от скул до челюстей. Он больше не походил на испанского надменного орла.

Тереса глянула на бесстрастное лицо Поте Гальвеса. Ей доводилось читать истории о самураях: когда кто-нибудь один делал себе харакири, друг добивал его, чтобы не дать ему потерять самообладание. Чуть сощуренные глаза киллера, ловящие каждый жест хозяйки, лишь подчеркивали ассоциацию. Жаль, подумала Тереса. Самообладание. Тео держался хорошо, и мне хотелось бы видеть его таким до самого конца. Вспоминать его таким, когда будет больше нечего вспомнить, если я сама останусь в живых.

— Мои девочки, — снова повторил он.

Его голос звучал глухо и слегка дрожал, точно внезапно озяб. Невидящие глаза, устремленные в никому не ведомую точку. Глаза человека, который уже далеко, уже мертв. Мертвая плоть. Она знала ее крепкой, твердой. Она наслаждалась ею. А теперь это была мертвая плоть.

— Перестань, Тео.

— Мои девочки.

Бывает же такое, удивленно подумала Тереса. Твои девочки — сестры моего сына или, может, станут ими, если через семь месяцев я все еще буду дышать. А мне наплевать на то, что во мне. И точно так же мне наплевать на то, что оно еще и твое, и что ты уходишь, даже не зная, и незачем, черт побери, тебе о нем знать. Она не чувствовала ни жалости, ни печали, ни боязни. Лишь такое же безразличие, как к тому, кого носила в утробе. А еще ей хотелось скорее положить конец этой сцене, как, бывает, хочется покончить с каким-либо неприятным делом. Корабль, который отчаливает, сказал Олег Языков. Ничего не оставляя позади. В конце концов, подумала она, это они привели меня сюда. В это место, к этим мыслям. Все они: Блондин, Сантьяго, дон Эпифанио Варгас, Кот Фьеррос, сам Тео. И даже Лейтенант О’Фаррелл. Тереса посмотрела на Поте Гальвеса, и он ответил взглядом своих прищуренных, выжидающих глаз. Это ваша игра, подумала Тереса. В которую вы играли всегда, а я просто меняла доллары на улице Хуарес. Я никогда не рвалась прыгнуть выше головы. Не я выдумывала ваши идиотские правила, но в конце концов мне пришлось усвоить их. Тереса поймала себя на том, что начинает злиться, и поняла: в таком состоянии она не должна делать того, что еще осталось сделать. Поэтому, опустив голову, мысленно сосчитала до пяти, чтобы успокоиться. Потом медленно, едва заметно кивнула. Поте Гальвес достал из-за пояса револьвер и потянулся к лежащей на койке подушке.

Тео еще раз прошептал «мои девочки», а потом этот шепот перешел в долгий стон, похожий на протест, или на упрек, или на рыдание. Или, может, на все сразу вместе. Направляясь к двери, она заметила, что его расширенные глаза по-прежнему устремлены в какую-то отдаленную точку, и поняла, что он не видит ничего, кроме темного, наполненного тенями колодца, к краю которого его толкают. Тереса вышла в коридор. Лучше бы он успел надеть ботинки, подумала она. Не дело мужчине умирать в одних носках. Она услышала приглушенный выстрел в тот момент, когда взялась за перила трапа, чтобы подняться на палубу.

 

***

 

За спиной послышались шаги киллера. Не оборачиваясь, Тереса ждала. Подойдя, он облокотился рядом на мокрый планшир. На востоке едва начинала брезжить светлая полоска, огни берега все приближались; точно на севере то вспыхивал, то гас маяк Эстепоны. Тереса натянула на голову капюшон. Становилось холодно.

— Я вернусь, Крапчатый.

Она не сказала, куда. Излишне. Массивная фигура Поте Гальвеса чуть ниже наклонилась над планширом.

Киллер молчал и думал. Тереса слышала его дыхание.

— Настала пора свести старые счеты.

Он молчал. Наверху, на капитанском мостике, подсвеченные бортовыми огнями, вырисовывались два силуэта: капитан и вахтенный матрос. Глухие, немые и слепые. Отрешенные от всего, кроме своих приборов.

Они получали достаточно, чтобы их не касалось ничто из происходящего на корме. Поте Гальвес по-прежнему стоял, наклонившись, глядя на шумящую внизу черную воду.

— Вы, хозяйка, всегда знаете, что делаете… Но, сдается мне, это может плохо обернуться.

— Прежде я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждался.

Он растерянно провел рукой по волосам:

— Да что вы, хозяйка… Одна?.. Вы уж не обижайте меня.

В его голосе прозвучала настоящая боль. И упрямство. Некоторое время оба стояли, глядя на мерцающий вдали свет маяка.

— Нас могут скрутить обоих, — мягко сказала Тереса. — Крепко скрутить.

Поте Гальвес помолчал еще. Иногда молчание подводит итоги целой жизни. Искоса глянув на телохранителя, Тереса увидела, как он снова провел рукой по волосам и чуть ссутулился, повесив голову. Как большой медведь, подумала она. Преданный и бесхитростный. Покорный и решительный, готовый платить не торгуясь. Потому что правила есть правила.

— Ну, уж там как получится, хозяйка… В конце концов, не все ли равно, где умирать.

Он оглянулся и посмотрел на кильватерную струю «Синалоа», туда, где опустилось в море тело Тео Альхарафе с привязанным пятидесятикилограммовым свинцовым грузом.

— И хорошо, — прибавил он, — что иногда можно выбирать. Если можно.

 

Глава 17




Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.