Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Началось с того, что пришли слова:между Александром и мною ничего нет. 9 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

─ Как это, никогда? ─ задал себе впервые вопрос Бронски, вдев в мочку уха свое изделие. ─ Это значило ─ никуда, ─ ответил он сам на свой вопрос, и отправился в путешествие без возвращения. В никуда.

Он отправился, не взяв с собой кредитных карточек, с одною только серьгою в ухе. А вскоре и те несколько миллионов людей на земле, которые успели обзавестись «Генератором Бронски», тоже предпочли уйти из жизни дорогами невозвратных путешествий. Ибо самое могучее, что давало беспредельное могущество человеку, была сама возможность этого беспредельного могущества. А вместе с откровением простой истины, что все уже было ─ и то, что было только что, в предыдущий шаг времени, и то, что было за миллионы шагов до этого. Вместе с освобождением от желания всякого могущества, к носителю Пятой Энергии, приходило желание освободиться от всех земных привязанностей в жизни и уйти прямиком к Будде. То есть, ─ желание путешествия только «туда», без возврата «сюда». В путешествие, где не считают пройденных километров-часов, человеко-дней, световых лет, эпох и манвантар.

Между Александром Бронски и Александром Кимом, моим дедом, ничего враждебного и мстительного ведь не было, поэтому я шагал по узкой, крутой извилистой деревенской улице вверх, тащил довольно тяжелую, неудобную в руках, картонную коробку. Дорога была вымазана толстой коркой бетона, который потрескался в разных местах, напоминая черную паутину, тем более, что на землю просыпался первый снежок, и ветер осени разрисовал эту паутину алмазными блестками. Я смотрел с опаскою на эту паутину и ступал по ней осторжно, боясь увязнуть ногою в мохнатых липких волокнах.

Я шагал вслед за Моксанимом, протестанским священником, который тоже тащил в руках картонную коробку, точно такую же, что и у меня в руках. В Корее кривая земли сподвиглась к поздней осени, настала для корейской нации пора засолки кимчи, осенней прямокочанной капусты, в обильно вымоченные пазухи которой закладывалась нарубленная мешанина из красного горького перца и чеснока. Кимчи было национальной едой номер один, с этим пронзительным острым квашением корейцы одинаково счастливо съедали плошку вареного риса или, если риса не было, кашу из любого другого зерна. Моксаним, христианский священник, из побуждений чисто благотворительных, насолил у себя в миссии большие чаны белотелой салатовидной капусты и затем, когда она заквасилась, разложил в 220 пленочных мешочков, рассовал их в одинаковые картонные коробки ─ и вот их стали развозить по бедным домам в округе, творя благо беспомощным, одиноким, больным старикам, для которых был уже не под силу осенний национальный подвиг по заготовке кимчи на зиму.

Я шел вслед за Моксанимом, руки мои занемели от тяжести груза, задубели от холода, и мне было страшно, что пальцы мои сами разогнулись, выпустили картонную коробку, ─ и произошла катастрофа вселенского масштаба. Старик Со Енсу и старуха Че Мандари не получили свое кимчи от благотворительных щедрот миссии, из рук Моксанима, не вознесли вместе с ним благодарственной молитвы Господу, сложив ладони перед собою ─ вполне по-буддистки, ─ и умерли зимой, один за другим, от голода и огорчений, ─ ибо скудная еда не пошла у них без пронзительно горькой кимчи, которым обычно можно было заесть любое, самое тяжкое нежелание жить и самую безутешную обиду на Создателя за то, что он создал их человеками, у которых могло не оказаться к концу земной жизни даже глиняной бочары с соленым кимчи. Обида же на Создателя со стороны любой из едящих и дышащих Его тварей могла вызвать гнев Вершителя Неба, и Он, рассердившись на стариков Со Енсу, 78 лет, и Че Мандари, 82 лет (она была старше, но, несмотря на то, что была согнута в поясе напополам и ходила, опираясь на клюку, была намного подвижнее и здоровее мужа и все делала по дому, на огороде, и даже накануне своей смерти собрала урожай ─ два больших целлофановых мешка сушеного красного перцу, который сама и высушила преотлично) ─ Всевышний мог смахнуть с лица земли вообще всех любителей острого кимчи, заправленного чесноком и красным перцем или в сердцах устроить очередной конец света специально для корейской нации. А так как корейцы рассыпались по всей земле и оказались во всех уголках шести континентов, пришлось бы разгневанному Создателю, к сожалению, стирать с земли вместе с ними и всех коренных жителей ─ вот тебе и вселенская катастрофа.

Но я не выронил тяжелую картонную коробку и благополучно донес ее до порога крошечного старенького домика на деревянном каркасе из кривых тесанных бревнышек, заложенном глинобитными стенами. Старики, к счастью для всего эксклюзивного человеческого мира, получили от Моксанима свою долю кимчи этого года (считай, ─ получив от слуги Божия, получили от самого Бога!) и на эту зиму человечество было спасено, и к этому я также приложил свои руки в прямом смысле.

Протестантский священник помолился вслух, вместе со стариками, склонив низко голову и сложа руки, ладони к ладоням, ─ вполне побуддистски. Слуга Божий просил Господа, чтобы Он дал благословение бедным старикам, молил Его снизойти к их убогому и сирому одиночеству вдвоем среди кишащего мириада человеческогомира, ─ и дал бы им обоим немучительной смерти, когда пришел их час. Все это он говорил слаженным красивым голосом, испускающим добротолюбие и благопристойность, ─ но вот он принялся ругать сатану и гнать его вон из этого дома, и тут голос священника стал неузнаваем. В нем появился металл, в нем проявился дракон рыкающий, голос стал несдержанным, как у базарного ругателя:

─ Вон! Вон отсюда, сатана, враг Господний и враг человеческий! Уноси отсюда ноги, пока я силою своей молитвы и с Господней помощью не загнал тебя в ад огнедышащий, где тебе и место, сатана нечестивый, с мохнатыми конскими ногами, коровьим хвостом и козлиными рогами!

И тут я услышал тихий клокочущий хохот, что доносился из-за спины истово молившегося костлявого старика Со Енсу. Баритональный, сытый смех несомненно исходил не со стороны этого напуганного длинной жизнью и близкой смертью старика, который, наверное, за всю эту длинную жизнь ни разу и не подумал, не осмелился и просто ни разу не имел желания рассмеяться подобным образом ─ хохотал словно пузатый, в черной шапочке цилиндром, самодовольный барственныйянбан. И я понял, что сатана, вызванный ругательной молитвой истового Моксанима, на сей раз решил объявиться в виде корейского феодала ─ янбана. Он привстал за спиной молящегося старика Со Енсу, перешагнул через низко склоненную в молитве, уткнувшись лбом в свои коленки, старуху Че Мандари, 82 лет, шагнул к двери и, обернувшись на пороге, мановением белой красивой руки позвал меня за собой. Я поднялся и, не участвовавший в общей молитве, свободно покинул сей непринужденно образовавшийся протестантский молитвенный дом.

Меня во дворе поджидал корейский барин-янбан в черной шляпенции из конского волоса, в черном халате, ─ пузом вперед, руки заложены за спину. В общем, это была очередная штучка того, которого столь азартно и нелюбезно изгонял Моксаним из крохотной, душной, вонючей обители престарелых бедняков. Приблизившись ко мне вполне маскарадной, стилизованной походкой корейского феодала, сатана улыбнулся столь же стилизованной улыбкой оного. Затем, выходя из роли, задал мне вопрос вполне в своем классическом, превосходяще-ироническом, саркастическом, но вполне интеллигентном тоне, не лишенном дружелюбия:

─ Вы, кажется, хотели о чем-то говорить со мною, вечный Александровский сателлит?

─ Да хотел, но раздумал.

─ Отчего же раздумали, любезный?

─ Потому что никакого значения это не имеет.

─ Вы хотели сказать: и это не имеет?

─ Ваше уточнение вполне уместно. Именно это я имел в виду.

─ Но в настоящем случае меня могло бы охватить чувство легкого любопытства: о чем же вы хотели говорить с самим сатаной?

─ Вы же всегда все знали заранее. Свое легкое любопытство вы уже сто раз удовлетворили, князь тьмы, прежде чем задавали вопросы.

─ Но из того, о чем вы хотели у меня спрашивать, не исходила ясность в одном: как вы, Александр Бронски, лично относитесь ко мне? Дружелюбно или не очень, как этот смешной корейский протестантпресвитерианец?

─ Когда-то на этой земле был писателем некто Аким, который и написал некий роман об этом. И так как между ним и мною ничего не стояло, мой ответ и прозвучал в его известной книге.

─ В какой? Ведь я, любезнейший, прошу простить меня, ─ не читал этого романа. Слишком много романов настрочили перепуганные писатели о моей мистической персоне. Всех романов не перечесть. Итак, какой же ответ прозвучал в вашей книжке, хорошо ли автор отнесся ко мне или плохо?

─ Этически некорректный вопрос,─отвечал Александр Бронски, ─ вопрос провокационный, весьма опасный для этого автора. И в упомянутомопусе «про это» фигурировало несколько демонов весьма высокого разряда, но все помельче вас, князь. И авторское отношение к этимантигероям было самое разное... Но для чего знать об отношении автора лично к вам, князь? Не все ли равно Верховному комиссару демонария, что когда-то прожил свою одну штуку жизни некий писатель, который относился к вам ─ хорошо ли, плохо... ─ совершенно не веря в ваше персональное существование? Он полагал, что люди носили дьявола в себе, впрочем, как и бога. Эти отчаянные люди сотворили бога и дьявола по своему образу и подобию. Бога истинного и его настоящего антагониста никто из этих людей не знал от дней их собственного сотворения и до последнего дня их существования на земле. Они однажды исчезли с ее лица, так и не познав истинного бога и истинного дьявола. Поэтому, князь, перестаньте прикидываться корейским дворянином и быстренько ушли с этого убогого крестьянского двора, ибо вас не существовало ни в виде пузатого янбана в шляпенке цилиндром из черного конского волоса, ни в каком-либо другом обличье,─ вы существовали в беспомощном, бескрылом, стереотипном воображениимногих писателей, в том числе и этого….

Но лично я вас чувствовал без фанатической ненависти, с должным уважением. И в том,что произошло далее, шагов тридцать спустя после вашего ухода, несомненно, читалось ваше присутствие. Одинокие старики (дети ─ по двое с каждой стороны: Со Енсу и Че Мандари поженились вторым браком, и у каждого было по дочери и сыну) остались на своем подворье совершенно заброшенными, дети рассеялись по всему белу свету: в Америке, на Тайване, в далекой Австралии, во Вьетнаме. Поле разрабатывать старики уже не могли, сдали его чужим людям, а сами выращивали на приусадебном участке жгучий красный перец. В этом году жгучий перец не очень хорошо уродился, и набрали его хозяева и насушили всего два мешка. Вы придумали счет, вам принадлежало авторство денег, вашими стараниями были созданы школы взаимной выгоды в торговле и психологическая система торгующих умов, которая по-русски, по простонародному, звучала так: кто кого наебе. Ни на один другой язык первести эту философему невозможно. Тем не менее, старики вышли во двор проводить Моксанима, который принес в дом кимчи в картонной коробке, на которой крупными буквами было напечатано, что это ─ благотворительный дар от миссии такой-то. Уходя, священник заметил лежавшие на помосте два мешка, туго набитые сухими стручками перца. Словно не ведая, что там перец, Моксаним спросил у стариков: что в мешках, не перец ли, случайно? Е! Е! ─ закивали головами старики. И тут началось то, что простодушные русские люди и называют: кто кого наебе.

Старики единодушно воскликнули:

─ Возьмите, Моксаним, один мешок. Уносите с собой.

─ Пусть будет по вашему, перец нужен миссии. Но я заплачу деньгами.

─ Нет! Денег не надо! ─ замахали старики руками. ─ Берите просто так!

─ Как же без денег? Тогда я пришлю вам рису. Мешок рису за мешок перцу.

─ О, премного благодарны. Тогда берите и второй мешок перцу. Тоже бесплатно, за один только рис.

─ Но два мешка риса будет маловато за два мешка перцу. Придется мне прислать три мешка риса.

Ваша скрытая пружина торговли была такова: Моксаниму был нужен перец как товар, но старики знали, что священник прижимист и много денег за мешок перцу не даст, а потому и его предложение принести рису мешок за мешок перца они вроде бы с радостью приняли. Но старых крестьян, всю жизнь продававших всякую огородную продукцию, провести просто так было нельзя: более тяжелый мешок риса стоил дешевле легкого мешка перца. И если за один мешок с перцем предлагалось принести всего один мешок риса, то это значит, что должно учитываться благотворительное приношение –«кимчи». Однако старики сделали сильный ход, предложив священнику забрать и второй мешок с перцем бесплатно. Священник не мог отказаться от дара своих прихожан, но не мог и возместить его только еще одним мешком риса. Поэтому он, совершенно вроде бы нелогично, пообещал за второй мешок с перцем прислать уже два мешка риса.

Логика вроде была нарушена, но все остались довольны, торг состоялся, и каждая сторона считала состоявшуюся благотворительную акцию весьма выгодной для себя. У стариков теперь было кимчи на всю зиму и три мешка рису, ─ считай провиант до следующего урожая. У Моксанима было теперь довольно перцу, чтобы насолить, наперчить благотворительного кимчи на весь следующий год. И хотя три мешка магазинного риса (стандарт ─ 20 кг в мешке) стоил не дороже двух мешков доброго сушеного перца в стручках, совесть у священника была чиста, в благотворительной ведомости против имен Со Енсу и Че Мандари были поставлены аккуратные галочки.

Вот видите, воистину благими намерениями устлана дорога в ад, а там вы ─ полноправный царь и хозяин, поэтому, ─ говорили люди во время своего странного существования на земле, ─ вы всячески поощряли странносуществующих землян в их желании творить благо для других. И широкие дороги благотворительности, даже такие, как Нобелевская премия для ученых, писателей и миротворцев Ойкумены, были вымощены благими намерениями странных землян, которые отправляли на жертвенный алтарь Нобеля ни в чем не повинных писателей, заставляя их брать дармовые премиальные деньги, заработанные Альфредом Нобелем на изобретении смертоубийственного динамита. А сколько было убито в войнах людей с помощью этого динамита, вам было лучше знать, царь и хозяин ада, расположенного, говорили эти странносуществовавшие земляне, в глубинном слое земного шара ─ Оливиновом поясе, где бушевал целый океан расплавленного золота.

Но беседа наша несколько затянулась, и я машинально, несколько заскучав на дорожках банальностей, по которым гуляли и беседовали с дьяволом немало европейских и азиатских писателей ─ вдруг заметил, что шагал вдоль бирюзового гладкого моря по песчаной отмели пепельно-палевого сияния, а рядом с моими ногами на гладкий песок ложились мелкие нешумные волны в длинных шарфах белой пены. Волна набегала на песчаный изволок, теряя белопенный, брошенный небрежно шарфик, и, обессилев, откатывалась назад, на мгновение обозначив кружевную ослепительно белую каемку. Миг ─ и эта каемка истаивала, и на отлогом песке отмели возникала на мгновение ровная, блестящая, зеркальная гладь.

 

 

ГЛАВА 9

 

Опять ноги вечного пилигрима, искавшего встречи с радостями рая, привели меня к морю. На этот раз Александр Бронски, владеющий Пятой Энергией, делающей его всемогущим, как сам Господь Бог, шел вдоль извилистой кружевной каймы залива Чонлипхо, зная, что никогда он не имел всемогущества, равного силе Бога, потому что самого Бога придумали люди, такие же немогущественные, как придуманные ими самими божества. Но Кто же тогда Тот, Имеющий Силу? ─ спрашивал у себя Александр Бронски. И сам же себе отвечал: вершитель мира, творец всего сущего и этого бирюзового залива Чонлипхо, безумного по красоте, ─ знать не хотел никого, когда творил все сущее, и этот залив также ─ поэтому тебе незачем знать, кто Он, нарисовавший эту бирюзовую бухту сначала в своем виртуальном воображении, потом, пройдя через астрономические пути сомнений и творческих раздумий, уверенным движением божественной десницы, в которой сжимал молниеносную кисть, гениальное творило, ─ мгновенно исполнил в камне и в воде нежнобирюзового цвета два залива рядом, на западном побережьи Корейского полуострова: природные гавани Манлипхо и Чонлипхо.

Напротив лукоморья Чонлипхо, ровно по середине залива, между двумя мысами, похожими на ежей с колючими чубами-иглами, уткнувшихся носом в воду, ─ Творец поставил еще одного ежа ─ остров с круглой колючей спиной, который уткнулся острым носиком в воду ─ точно также, как и его материковые братья на оконечиях заливообразующих мысов. Имя этого ежа было ─ Даг. Двух других ежей, из этого семейства, ─ тех, что навечно согнулись рыльцами к воде по краям заливов, звали, как уже было сказано ─ Манлипхо и Чонлипхо. Был в отдалении от них троих еще и четвертый приморский ежик, которого звали ─ Бяглипо.

Я шел как раз в направлении мыса лукоморьем Чонлипхо, когда вдали, еще совсем маленьким черненьким человечком, увидел приближающегося навстречу мне некоего прозорливца. Он шел не по прямой линии, а какими-то странными необъяснимыми зигзагами, иногда даже делал широкую петлю, и тогда я мог видеть его и со спины. Был он высок, сутул, руки держал за спиной, короткая куртка на нем торчала над этими руками в виде куриного хвоста. Его лысая, с вытянутой макушкой, голова ничем не была покрыта, а с моря дул холодный резкий ветер.

На широкой песчаной косе его куртка почти сливалась с пепельно-палевым цветом обнажившегося в отлив морского дна. Было почему-то невероятно тоскливо оттого, что цвет куртки вторит цвету подсохшего донного песка, и лысая голова прозорливца, наклоненная вперед, казалась наполненною самыми ужасными преступными намерениями. Человек в такой линялой желтой куртке, сутулый, державший руки за спиной, спокойно мог сжимать в этой руке раскрытую бритву. И я еще издали, за сотню шагов до нашей встречи, стал успокаивать возбужденно приближавшегося ко мне прозорливца и настраивать его на миролюбие.

─ Не старайся делать вид, что не смотришь на меня, не замечаешь меня. Ты из таких же прозорливых, что и я, и ты можешь вспомнить все свои жизни и смерти, оставленные тобою позади. Ни в одной из этих жизней я не сделал ничего плохого тебе, и ни в одной из смертей твоих я не повинен.

─ А в самой моей последней? Сукин сын!

─ Смерти?

─ Смерти, смерти, сын свиньи! Я давно тебя поджидал, прозревал, что явишься сюда, никуда не денешься.

─ Но причем тут твоя смерть и я? Я тебя не убивал.

─ Знаю, кто ты. Ты ─ Бронски, Пятая Энергия, так тебя называют во всем мире.

─ Да, ты прозорлив, но все же объясни, в чем моя вина.

─ Твой аппаратик «Бронски-генератор» ты продал ведь президенту японского концерна «Рохэй»?

─ Может быть. Но я все забыл. Для меня это стало ─ ничто. Говори дальше.

Между тем мы сблизились вплотную и остановились посреди широчайшей, плавно вогнутой, словно седло, песчаной приливной косы. И пять же от этого, ─ что мы остановились и посмотрели друг другу в глаза, мне стало невероятно, неизяснимо, неизмеримо тоскливо.

─ Я приветствую того, кто явился виновником моей последней смерти.

─ Говори яснее. А то я уже сдох от тоски.

─ Президент «Рохэл» купил твой дорогой аппаратик для того, чтобы с его помощью стать самым могущественным на свете бизнесменом. Но ему мешал президент холдинговой империи «Самсунг», который, хотя и не покупал твоего аппарата, но был могущественнее президента «Рохэй».

И последний, пустив в ход «Генератор Бронски», натолкнул громадный танкер с нефтью, принадлежавшего «Самсунг», на встречный корабль в створе залива Манлипхо.

─ Ну и что с этого? Причем тут я, причем ты, причем твоя смерть?

─ Я один из тех чаек, которых облепила и задушила мазутная жижа. Нас сотнями, тысячами вытаскивали из прибойной полосы спасатели в зеленых костюмах, которые прибыли на Манлипхо и Чонлипхо со всех сторон Кореи, но мы, заляпанные несмываемой смертоносной мазутной жижей, сдохли в невероятных мучениях. Разве не ты явился причиной моей гибели? Теперь и ты приготовился к смерти на этом самом месте, где я уронил на черный липкий песок свою черную липкую голову.

─ Чайка погибла по моей вине, допускаю, но причем тут ты, сумасшедший лысый человек из прозоливых? Почему ты называешь себя чайкой?

─ Я родился на маленьком острове, где стояло всего четыре рыбацких домика. В школу приходилось ходить на материк, в большое рабачье поселение, ─ пешком по дну пролива, когда отливная вода уходила далеко к горизонту, а возвращаться домой надо было уже в лодке, через наполненный шумными волнами пролив. Приливы и отливы чередовались ровно через шесть часов. Однажды лодка с острова почему-то не пришла. Я стоял на берегу и, глядя на свой родной остров поверх волн, вдруг испугался, почему-то представив, что его никогда не было на свете.

─ Как это ─ никогда?

─ Это значит, что нигде. Что могло быть страшнее для мальчишки двенадцати лет, когда он вдруг подумал, что его родного острова нигде не было! И я, чтобы не сойти с ума от страха, должен был немедленно оказаться на острове. Летела через пролив белая чайка. Я хорошо знал ее, звали чайку Кальмеги, и она, конечно, хорошо знала меня, встречаясь со мной по нескольку раз на дню. В единый миг, то есть не сойдя с места ни на шаг, я вдруг понял, что между мною и чайкой Кальмеги никакой разницы нет. И я тотчас перелетел через пролив, примерно километр расстояния, опустился на скалистый берег, в стороне от четырех домов нашего поселка, под названием Четыре Дома.

Между тем задержавшаяся лодка была-таки отпралена на материк за мною, единственным школьником с острова. Лодка вернулась назад ни с чем, то есть без меня, а я вышел навстречу ей из-за скалы. Ни отец мой, что поплыл за мною на лодке, ни вышедшие кматерикшего поселка, под названием Четыре дома.какой разницы нет.было! пол морю соседи не сказали ничего ни мне, ни друг-другу. Только с этого дня у меня появилось прозвище ─ Кальмеги, чайка.

─ Можешь больше ничего не рассказывать. Я уже давно догадался, что ты тоже из прозорливых, но черт побери, почему ты не почувствовал, что я тоже из таких же? И хочешь меня прирезать бритвой. Ведь бритва у тебя за спиной?

─ Бритва. Японская, отцовская еще. А тебя я, считай, все равно прирезал, перехватил горло с одного маху, ─ и всегда бы, где бы ни оказался, я резал бы таких прозорливых собачьих детей, как ты.

─ За что?

─ За то, что придумывали средства и аппараты для своего могущества. Прозорливость свою использовали для накопления своего могущества против других, против всех.

Когда я смог еле растопырить крылья, обмазанные тяжкой нефтяной грязью, давая знать спасателю в зеленом комбинезоне, что я живое существо, а не черт с голубыми глазами, мне было также больно и бесконечно жутко, безысходно, отчаянно, скорбно, что уже ничего исправить нельзя, жалко, что жизнь и на самом деле закончилась, ─ ее больше не было ─ было также невыносимо грустно, как и тебе, когда я одним самурайским ударом бритвою почти начисто отсек тебе голову.

Но ты ведь был прозорливец, как и я, поэтому тосковал не оттого, что умирал убитым моею сумасшедшей бритвою, а потому, что знал ─ как это бесполезно для вящего познания ─ и убивать, и быть убитым. Тоска Александра Македонского была именно в том, что он узнал от своего меча, Трасконта, что тот, кто убил, и тот, кто был убит, умерли на одном и том же пространстве-времени, ─ то есть, были едины и неразрывны, как одно существо. Обоим стала неизвестной райская радость бытия, коли один решился резать, а другой дал ему для этого повод, и подставил шею под удар бритвою. Лев съел убитую им гиену, гиена съела дитеныша антилопы-импалы; потом льва, когда он подох, съели другие гиены ─ о, тщета и скука, и тоска великой пищевой цепочки, имя которой Евласия.

Тебя звали на разных путях времени по-разному, но в хороводе Евласии ты всегда был чем-то вроде заводилы или запевалы, и чаще всего звали тебя Александром, мужем защиты. Ты был из тех, кто, чаще всего, убивал других ради своих, но я, чайка по имени Кальмеги, решил попробовать убить тебя самого, Александр Бронски. И хотя мне открылось ─ это когда я был задушен липкой нефтяной грязью ─ и немигающими голубыми чаечьими глазами смотрел на спасателя в зеленом комбинезоне ─ открылось беспощадное безразличие и к убиваемым, и убивающим со стороны их создателя и со стороны их потребителя ─ я решил после смерти своей снова стать призраком и поджидать тебя на месте своей гибели. Может быть, убив тебя, я узнал бы, наконец, истинное имя Того, Кто с неслыханной настойчивостью, упорно, и в одной жизни, и в другой, ─ чередовавшейся одной смертью и другой, ─ посылал меня на поиски, если и не истинного рая на земле, но хотя бы райских радостей, как признаков и сопутствующих элементов воистину существующего рая. Кто Он, этот посылавший меня на бесконечный тревожный поиск?

Среди человеков, начиная с дикарей каменного века на острове La Gomera, что в Канарском архипелаге, состоящем из группы подводных вулканов, торчавших, словно бутылки с шампанским, на глубинном дне Атлантики, высунув свои горлышки над водою на высоту 1487 метров ─ вершина Гараджорай на острове La Gomera, ─ среди всех людей на космических дорогах истории человеческой я не встретил ни одного, кто мог бы мне сказать, что он вкусил радость райскую, после чего остался бы жив. А разве радость, покушав которую, обязательно надо умирать ─ это райская радость?

Нет, нет и нет! И когда голова моя, подсеченная ровно по середине шеи, над кадыком, стала заваливаться назад и стукнулась затылком о мою спину, я увидел запрокинутыми глазами некое волосатое существо с длинными руками и короткими ногами, которое быстро приближалось ко мне вверх ногами, торопливо перебирая ими, ─ явно с намерением сорвать с шеи мою запрокинутую голову, державшуюся на тонюсенькой стерве из мяса, кровеносных жил и кожи.

Я сильно испугался ─ зачем ему моя голова? Неужели мою голову оторвала гигантская горилла, ─ а это была горилла ─ и съела ее? Горилла съела голову изобретателя Пятой Энергии Александра Бронски, после этого сама стала Александром Бронски! Она проглотила вместе с откушенным ухом и «Генератор Бронски». А поскольку между мною и Александром никогда (т.е. всюду) ничего не было, то после головокружительного множества невероятных, удивительных, но всегда грустных приключений, после Суринамского зоопарка, бразильской сельвы и аргентинской пампы, я вновь оказался один на дороге, и у меня в кармане был американский паспорт на имя Александра Бронски. Я шел по холодной, обледенелой горной тропе, приближаясь с Магелланову проливу, и думал вот о чем.

Сначала не было никакого начала и мне не хотелось жить никогда. То-есть, как это ─ «никогда»? А очень просто ─ значит, «нигде». И я не жил нигде. Вдруг захотелось жить ─ и сразу «везде». То-есть ─ «всегда». И я стал жить везде, и жил всегда. Дорога жизни вела меня повсюду, не имела никакого начала, не привела меня ни к какому концу, которого тоже не было. Ну как при такой вселенской тоске не захотеть испытать райских блаженств? Я стал искать их, я искал на земле, под землей, на воде и под водой, на этом и на том свете ─ и всюду этот рай находил, да! ─ но райских радостей так и не испытал. Все оказывалось весьма дохловато, сиречь смертно, все самые вожделенные ядения плоти животной и питие сладких соков от плодов вертоградных ─ превращалось в неизменные кал и мочу, любое наисладострастнейшее содрогание совокупляемых гениталий подводило к стихийной эакуляции с бездарным, расточительным выбросом спермы ─ с двумя миллиардами обреченных на верную погибель собратьев Акимчиков. Так чего же я искал от своего первого проблеска человеческого сознания до последней ярчайшей вспышки его угасания во вселенской тьме?

 

 

На том свете, который назывался Онлирией, я увидел рыбу, что забралась на верхушку безлистого зимнего дерева и лакомилась снежинками, густо выпадавшими сверху, низвергаясь из более высокого мира. Я спросил у этой крупной черной рыбы, имя которой было ─ Уроккы, испытывала ли она там, на дереве, подхватывая и всасывая в свой губастый круглый рот пушистые снежинки вышнего мира, райское блаженство. Рыба Уроккы повернулась боком, посмотрела внимательно мне в глаза круглым своим глазом, взмахнула два раза хвостом и, спустившись на единый уровень с моими глазами, обругала меня рыбьим матом:

─ Икринку твоей матери, туда и сюда и обратно! Ты разумел ли сам, о чем спрашивал только что у меня? Я же не знала и знать об этом не хотела, не будь я рыбой по имени Уроккы! Спустился-ка ты вновь на свой низкий и поганый уровень, где белых чаек обмазывают черной нефтью. Там, внизу, и спрашивай у кого хочешь о райских блаженствах, а здесь, в Онлирии, мы не знаем, что это такое и с чем его едят! И пошел бы ты в Антарктиду, обратно в икринку твоей матери!

И вот я спустился в более низкий, чем Онлирия, параллельный мир и зашагал по заснеженной дороге Южной Америки, в сторону Магелланова пролива. Я шел в Антарктиду, куда меня послали, и там, в одном заливе моря Уэдделла, при температуре -50 С, на береговом припае-айсберге, в несметной толчее императорских пингвинов, меня ждала моя супруга, чтобы передать мне с лап на лапу наше общее достояние ─ яичко, размером с большое фарфоровое яйцо Фаберже.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.