Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

О некоторых поэтах 2 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Рассел рассказывал, что всегда чувствовал себя обделенным, поскольку никогда в детском возрасте не привлекался к ручному труду – он совершенно не мог выполнять физических упражнений, таких как работа в саду или мелкий ремонт в доме. При великолепном интеллектуальном центре, два других остались неразвитыми. Отчасти из-за этого Расселы, как и многие другие интеллектуалы, лишены были здравого смысла не только в больших, но и в практических повседневных делах. Например, нас, вместе с другими служащими, поселили в Бэттин Хаус в Ист Мардене, в миле или даже далее от школы. Мы приехали за несколько дней до приезда детей. Дом стоял неубранным, стены и пол столовой оказались покрыты грязью и жиром. Когда мы об этом заговорили, он ответил: «В последнем триместре у нас распространилась ветрянка, но мы все продезинфицировали, включая столовую, так что сейчас должно быть все нормально».

 

«Можно ли привести столовую в порядок?»

 

«Я боюсь, что обслуживающий персонал кухни сейчас перегружен».

 

«Вы не возражаете, если мы сами сделаем это?»

 

«Совсем нет. А это так необходимо?»

 

Мы, вместе с учителями, решили что необходимо, принялись за работу и убрали, за исключением кухни, весь дом. Но четверка работников кухни, включая повара - молодого человека и двух не очень привлекательных девиц, пригрозили уйти в отставку; они решили, что мы оскорбляем их, выполняя их работу. Тем не менее, при помощи лести мы убедили их смягчиться, и даже стать дружелюбными к нам.

 

Школа должна была стать успешной современной школой, и если бы Расселы смогли более практично управлять ей, она могла бы стать моделью обучения будущего. По сравнению с двумя школами, в которые я ходил – муниципальной Школой в Харпендене и маленькой школой Дотбойс Холл в Йоркшире, - рай с открытыми холмами и морем неподалеку. Чтобы наладить жизнь подходяще для естественного развития потенциала детей прилагались большие усилия. В атмосфере витало ощущение пульсирующей жизни и свободы. Дети были счастливы и учились в школе гораздо лучше, чем я в свое время. Они пользовались многочисленными свободами. Однажды утром в Бэттин Хаус, где жили некоторые дети, воцарилась неестественная тишина. Ни одного ребенка не было вокруг, и несмотря на наши поиски мы не нашли даже следов. Когда наш ужас практически достиг апогея, пришло сообщение от местного священника, что дети у него в гостях. Еще затемно они тихо поднялись и ушли на маленький церковный дворик. Чтобы увидеть восход солнца они простояли там до рассвета, замерзнув и проголодавшись, они разбудили священника, который пригласил их в дом и угостил какао с печеньем.

 

Из Лондона мы привезли с собой русскую девушку, она приехала из Франции, чтобы пожить с нами и выучить английский язык. Ее отец принадлежал к древней русской фамилии и был другом Толстого. Когда Сталин, царь того времени, начал руководить страной, ее отец посоветовал своим сыновьям и дочери уехать во Францию, и они после множества приключений очутились в Париже. Здесь, в школе, после первого обеда, который проходил за длинным столом вместе с обслуживающим персоналом и четой Расселов, она спросила меня по-французски: «Это и есть господин Рассел? Но ведь он еврей». «Это невозможно», - ответил я. «Я совершенно уверена, - возразила она. - Понимаете, почти в каждой аристократической фамилии в России есть еврейская кровь. Многие аристократы женились на богатых еврейках, чтобы сохранить свое положение. Мы знаем об этом». Немного позже я заметил большую картину, висевшую над лестницей в телеграфном пункте, на которой была изображена красивая женщина, несомненно, еврейка. Я спросил кто она, и получил ответ: «Это мать м-ра Рассела».

 

У англичан происходило то же самое, что и у русских. Без примеси еврейской крови сохранились лишь несколько аристократических английских фамилий; доведенные до разорения владельцы поместий часто роднились с богатыми еврейскими семьями. Говорят, что еврейская кровь в королевской семье появилась при Альберте Консорте. Орейдж говорил о евреях, что они были маленьким кланом великой семитской расы, продуктом сознательного эксперимента Моисея. Моисей, а не Бог, выбрал их. Он получил «Учение» от египетских жрецов и научил ему евреев таким образом, что они должны были стать источником добра в их разрушающемся мире. Но, согласно его же предсказанию, они стали высокомерными, упрямыми и агрессивными людьми, всегда действующими наперекор настоящему учению. Суфии говорят, что, в конце концов, они отбросили учение, стали опасными в космическом масштабе и были рассеяны по миру. И все же, поскольку сила учения Моисея не совсем потеряла свой эффект, на протяжении двух тысяч лет евреи имели грандиозное влияние, хорошее и плохое, на благополучие цивилизации. Он сказал, что Оливер Кромвель, чья настоящая фамилия Вильям, был более чем наполовину евреем – отсюда такая терпимость к ним. Внутреннее учение иудейской религии сохранили нетронутым Ессеи; многое еще можно найти в Зохаре, письменном источнике каббалы. Профессор Дени Сора указывал, что влияние каббалы (и учения суфиев) можно найти в оккультной традиции, проходящей через всю английскую литературу от Спенсера до Милтона и Блейка. Существует даже частичное описание энеаграммы в «Королеве Фей».

 

Термин антисемитизм ошибочен, надо говорить об антиеврействе, поскольку евреи - это только часть великой семитской расы, которая включает в себя ассирийцев, финикийцев и арабов.

 

Я начал поиск дома для Орейджа. После нескольких недель и многих миль поездок между Суррейем и Суссексом я нашел подходящее место в Рогейте, недалеко от школы Рассела; обставленный с комфортом старый каменный деревенский дом.

 

Орейдж писал: «Кажется, вы описываете именно то, что нам нужно. Прошлым вечером у нас состоялась прощальная встреча группы, и если бы вы могли быть ее свидетелем, она произвела бы на вас хорошее впечатление. Я люблю нашу группу; и мысль о том, что я долго не смогу с ними видеться, непереносима. Но мои новости могут подождать до личной встречи. Тем не менее, я был бы очень благодарен Розмари, если бы она приобрела детскую кроватку для двухлетнего малыша и приготовила дом для нас. Как кто-то справедливо заметил, вы с Розмари настолько находчивы, что Джесси и я просто дети по сравнению с вами. Я прошу прошения за те неудобства, которые я вам уже, вероятно, доставил; но, благодаря Гюрджиеву, я думаю, что этого не происходит. Теперь я уже в Англии никуда от вас не денусь.

 

Всегда Ваш».

 

Я поехал в Плимут поприветствовать его. С нашей последней встречи прошло два года, и когда я поднялся со шлюпки на борт де Грасси, Орейдж обхватил меня и крепко обнял.

 

Два дня спустя мы приехали к нему из Бэттин Хаус. Пока Орейдж и моя жена говорили в жилой комнате, остальные готовили обед. Она начала играть Гюрджиевскую музыку, и, проходя мимо открытой двери в комнату, я заглянул внутрь. Орейдж вытирал со щек слезы. В чем дело? Возможно, причина была в том, что он долгое время напряженно работал в Нью-Йорке - особенно во время визита Гюрджиева - и теперь, в этом тихом местечке в Англии, эмоции выплеснулись наружу? Музыка высвободила источник в его сердце и заставила бежать слезы? Я думал о профессоре Скридлове, плачущем на горе вместе с Гюрджиевым.

 

Почему англичане так боятся показывать свои эмоции? Вплоть до конца восемнадцатого века в Англии не было зазорным плакать, когда ты глубоко тронут. Идея о том, что это плохая форма демонстрации переживания глубоких чувств, возникла в темные годы девятнадцатого века, и только в Англии. Карл Маркс громоздко описал трагедию капитализма; но никто не написал о трагедии подавления эмоций и сексуальной энергии англичанами в Англии в девятнадцатом и начале двадцатого столетия. Идея что секс - это величайший грех и очень плохая форма выражения чувств эмоционально покалечила англичан. Ужасные жертвы, приносимые во имя английской «респектабельности» были второй движущей силой этой трагедии. Девятнадцатый век, с его жестокостью, сентиментальностью и лицемерием был частью Кали Юги - железного века, в котором мы живем. Века, в котором жизнь человека: внешняя социальная и внутренняя индивидуальная, дегенерирует с все возрастающей скоростью, сопровождаясь войнами и крушением старых цивилизаций по всему миру.

 

Орейдж не был чем-то расстроен, наоборот, очень радовался. Мы все были в хорошем настроении. Рабочие дни я проводил в городе, продавая фетровые шляпы, а долгие вечера мы проводили в Бэттин Хаус, прогуливаясь вместе с женой и Орейджами. Мы ездили по дорогам Суссекса, останавливаясь чтобы перекусить хлебом, сыром, маринованным луком, и выпить пива в деревенских закусочных. Наши разговоры, в которых сердце и ум соединялись вместе, всегда вдохновляли, а иногда и опьяняли. Когда Орейдж приезжал в Лондон, он останавливался у меня на квартире в Хэмпстеде, и мы обедали в Сохо, вместе с его друзьями по «Нью Эйдж».

 

Орейдж и Бертран Рассел встречались только на бумаге, и я очень хотел, чтобы они встретились лично. Но Рассел соглашался с трудом, а Орейдж постоянно колебался. Рассел был рассержен тем, что Орейдж написал в Нью Эйдж: «Проблема в том, что м-р Рассел не верит в то, что он пишет»; хотя по большому счету это было правдой. Тем не менее, в конце концов, они согласились, и я устроил нашу общую встречу на пляже в Вест Виттеринге, где мы обычно купались, и который в это время, даже в разгар лета, был более или менее свободен. Рассел и мы сами прибыли на место, и пока ждали Орейджа с семьей, успели искупаться. Время шло, а его все не было. Наконец Рассел потерял терпение и сказал, что должен ехать. Как только его машина исчезла, на пляже появился Орейдж с семьей. Его задержала проколотая шина. Таким образом, из-за нескольких минут мы упустили одну из самых блестящих бесед, которая так никогда и не состоялась.

 

Мои отношения с Орейджем происходили теперь на ином уровне. Вместо отца-воспитателя-учителя, которого я оставил в Нью-Йорке, он был теперь старшим братом и хорошим другом.

 

Это лето было одним из самых счастливых в моей жизни.

 

Орейдж с семьей вернулись в Нью-Йорк осенью, прибыв туда несколькими днями позже приехавшего в очередной раз Гюрджиева. Это была действительно трудная зима для Орейджа.

 

1 марта 1931 года он писал: «Я живу как попрыгунчик, с тех пор как вернулся; и до тех пор, пока не уедет Г., я думаю это продолжиться. Во всех других отношениях все хорошо, в том числе семья. Но, в отсутствии даже пенни дохода от моих старых групп, я вынужден вести четыре литературных класса в неделю! И даже при этом в карманах гуляет ветер. Не знаю, изменит ли положение дел к лучшему отъезд Г. Эффект, произведенный им, убил интерес, по крайней мере, у трех из каждых четырех старых членов групп. Я не знаю, вернуться ли они, даже если я решу попробовать собрать их вместе. Г. говорит так, будто ожидает, чтобы я продолжал все как раньше; но вопреки моим представлениям, связанным с ним самим, я не чувствую ни малейшего тяготения к групповой работе. Он чудом преобразился за десять дней. Он намеревается, и это действительно видно, опубликовать часть Рассказов Вельзевула здесь, в Нью-Йорке. Если это произойдет, у нас будет что-то осязаемое. Но он ставит такие невероятные условия, что ни один издатель на них не соглашается; и, фактически, Г. не может действительно этого ожидать. Но все же, я думаю, мы уже близко подошли к тому, чтобы опубликовать что-нибудь.

 

Мы провели хорошее лето в Суссексе, не так ли? Я не могу просить о более подходящем обществе даже в Раю!

 

Есть тысячи вещей, о которых я хотел бы рассказать вам, но, к сожалению, у меня нет на это времени. Они подождут до лета. Я все еще думаю вернуться в Англию на полгода, несмотря на то, что вестей о Нью Эйдж нет. Приободритесь – все вы, а особенно вы лично. Небесам известно, что у вас за спиной нет Г., и на самом деле у вас нет повода для уныния.

 

С любовью,

 

А.Р.О.»

 

Письмо от 14 марта:

 

«Гюрджиев отплыл вчера вечером, оставив после себя почти безнадежно разбросанную и враждебно настроенную группу. Он ясно, как никогда раньше, дал понять, что нуждается только в деньгах, и что он думает о людях Нью-Йорка только в этом свете. Конечно же, это не так, но я отчаялся в попытках показать какие-либо примеры, исключая то, что он отверг богатых участников, так же как и бедных. Сегодня я не могу сказать, что произойдет с группой. Г. ждет, что они будут ежемесячно присылать деньги, но, во-первых, я не хочу собирать деньги для него, а во-вторых, добровольно группа не даст много. Недели уйдут на то, чтобы снова завоевать их веру – даже в меня. Но, говорят, время лечит.

 

Мне жаль, но я не удивлен, что вы не смогли найти издателя для Психологических Упражнений; такая же судьба, я предполагаю, ждет О любви и другие статьи. Я все же думаю, что последняя будет продаваться; и вы можете рискнуть опубликовать ее. Только помните, что я не советую делать этого, мне светит несчастливая звезда в публикации работ. Гюрджиев, возможно, не знал этого - иначе он не поручил бы мне издать избранные главы из Вельзевула. Это четыре главы – Предостережение, Глава 1, Вельзевул в Америке и Эпилог - всего около 70000 слов. Я найду издателя – если это возможно – и выпущу книгу как можно быстрее. Так что удача мне понадобиться!

 

Сегодня первый день, когда я дышу свободно, с тех пор как я высадился в Америке. Успенский так же плох, как Гюрджиев в части писательства и издания работ – даже хуже, поскольку ему есть меньше что сказать».

 

10 апреля:

 

«Паралич, оставленный Г., до сих пор не прошел. До сих пор у нас не было ни одной встречи группы. Нужно что-то новое и я не могу ни представить, ни изобрести это что-то».

 

В апреле я оставил нашу квартиру на лето и снял меблированный загородный дом в Бовингтоне, Хертфордшир. Дела привели меня в Нью-Йорк, я прибыл туда через несколько дней после отплытия Гюрджиева во Францию. Я сразу же отправился на квартиру Орейджа у Грэмерси-Парк. Там уже собралось несколько человек, в том числе и австралийский карикатурист, старый друг Орейджа, Уилл Дайсон. В тот вечер я услышал историю визита Гюрджиева, позже дополненную подробностями. Во время пребывания в Нью-Йорке он написал первые главы Третьей серии писаний, в которых описал то, что происходило в это время и почему. Еще он дал несколько сложных упражнений для внутренней работы, некоторые только для старых учеников, серьезно работавших над собой длительное время. Как сказал Орейдж: «Мои психологические упражнения не более чем детский сад, в сравнении с этими, но Гюрджиев по-прежнему говорил, что дает упражнения для новичков».

 

Гюрджиев сказал, что группа Орейджа застряла, как любая группа время от времени. Он объяснил, что каждая группа имеет тенденцию концентрироваться на том или ином аспекте работы, поэтому работа получается однобокой. И дал учениками новые сильные толчки. Он сказал, среди прочего, что они становятся «кандидатами в сумасшедший дом». В конце первой недели, проведенной с Гюрджиевым, люди не знали: стоят ли они на ногах или на голове. Он собрал всех на встречу прямо перед приездом Орейджа и сказал, что все должны подписать декларацию о том, что никто не будет иметь никаких дел с м-ром Орейджем; которая, несомненно, послужила причиной сомнений, что они должны делать. Несколько дней спустя, когда эксперимент достиг апогея, на встречу Гюрджиева с учениками неожиданно вошел Орейдж, прочитал и незамедлительно подписал декларацию. Он начал говорить, и сказал, что м-р Гюрджиев прав и что он сам решительно не будет иметь дела с м-ром Орейджем, которым он был; работа должна начаться сначала, в другом ключе.

 

Орейдж умер сам для себя. Новый, более легкий, но более основательный Орейдж появился. (Этот случай послужил причиной утверждений Т. С. Мэттьюса и Дж. Г. Беннета много лет спустя, что Г. «уволил», удалил от себя Орейджа. Они не знали Г. так же, как знал его Орейдж, поэтому невозможно ожидать от них понимания в этом вопросе).

 

Что-то подобное случилось в 1923 году с группой Успенского в Лондоне. Но, в то время как Орейдж смог извлечь выгоду из этого потрясения, Успенский не смог этого сделать и пошел своим собственным путем.

 

Вскоре после возвращения Гюрджиева во Францию после визита в 1931 году, Орейдж отправился увидеться со своим старым другом Дж. К. Повисом, который жил он в Нью-Йорке в Патчин Плэйс, сестра его состояла в группе. Повис писал ему:

 

«Дорогой Орейдж,

 

Ни я, ни мой друг П. не можем выбросить вас из головы. Мы согласны с тем, что ваш визит был наиболее значимым событием этой зимы в Патчин Плейс. Мы пришли к заключению, что какой бы двусмысленной ни была природа вашей мифологии, должно быть нечто очень правильное в вашем отношении к ней. Есть что-то очень «вальяжное», елейное и самодовольное в этих индийских свами и эзотерических учителях, так же как и в христианских ученых, что-то непонятное и не резонирующее с течением реальной жизни, что-то, что видит жизнь как бы через завесу или вату. Мы совсем потерялись в догадках – что же это такое, что делает вашу философию отличной от других; что же делает вашу философию такой свежей и натуральной, нерешительной и беспокойной – такой, каким должно быть правильное отношение к жизни. Тонкая и почти хрупкая, со специфическим оттенком гуманности – нет! совсем не хрупкая; но - меняющаяся, нерешительная и беспокойная – как Ницше и Унамуно, Паскаль и Гераклит. Впечатление, которое вы оставили, было тем, что Шпенглер называл магией – как у первых христиан или как у их первых еретиков. У нас такое стойкое ощущение, что какими бы неудовлетворительными и даже негодными не были ваши боги, ваше отношение к ним, как ни странно, правильно и наполнено неясным светом, как у Иисуса к Яхве. Каков бы ни был ваш культ осознанности, оно оказывает удивительный, для таких сведущих в определенных вещах людей как я и П., эффект на ваших слушателей. Вы без сомнения правы, проявляя так много смирения. Этот Органон исследования, этот бросок в соленое море, этот живот мудрой змеи, эта ищущая свой путь даосская вода не только были отвергнуты греками и римлянами, но и полностью отвергаются, и даже более того - с которым незнакомы, и о котором не слышали эти глупые толстокожие горе-идеалисты нашего времени. У нас сложилось впечатление, что мы действительно – не сердитесь! – встретили настоящего Святого в тот день. Это очень странное ощущение. Как будто Вы были человеком в доспехах, но он истекает кровью от невидимых ран. Вы ни на один миллиметр, даже на одну сотую часть миллиметра не обратили нас в веру в ваших богов, или ритуал, или доктрину, или мастера. Но вы вынудили нас, и до сих пор принуждаете, принять вас в вашем нынешнем состоянии как обладателя некоторого экстраординарного психологического секрета (большая часть которого - это ваша трансцендентальная человечность или что еще это может быть такое).

 

Я думаю, мы оба уловили небольшую каплю этого достоинства, или ауры, или эманации и используем ее с тех пор как мерило духовных ценностей. Это экстраординарно. Вы первый изо всех людей духа, которых я когда-либо встречал, который, как кажется, совершенно победил гордость. И когда думаешь о том, каким глупым делает гордость человека; как портит она их искусство – например, Виктора Гюго, Д’Аннунцио, Толстого, то кажется триумфом настоящего Маккиавелизма духа дорыться через этот гигантский блок портландцемента к изумительным вкраплениям лунного агата и лунного камня под ним.

 

Но я убежден, что все дело в демонической святости, которой вы без сомнения каким-то образом, с помощью овладения каким-то невероятным трюком, достигли. Эти «секреты», ради овладения которыми, как вы сказали, вы готовы последовать за самим Дьяволом – мы должны признать (мой друг П. и я) – имеют незначительную ценность в сравнении с магическим эффектом, чье «смирение поиска», после того, как оно было вызвано, само по себе подтолкнуло нас почувствовать разновидность Абсолюта и чего-то бесконечно высшего по отношению к любой силе; эффектом, который подталкивает вас к подобному пути или к любому реальному «секрету», к которому такой путь может вести. Нехорошо, что вы сказали мне, что Иисус через Иегову был таким же «благим», как Он Сам. Мы знаем, что Иегова лучше, чем Иисус! Но, конечно же, если вы положили Жизнь ради Иеговы, истина в том, что любой человек исключительной гениальности, наподобие вас, становится ближе к Жизни оставаясь, нагим, так сказать, (обнаженным в смирении), а не обмотанным этими фланелевыми пеленками Августа, согласно Светонию; или даже облаченный в горделивые доспехи Люцифера. Это женское письмо, мой добрый господин, так же как и мужское, поэтому этот специфический тон (исполненный комплиментов), практически «материнский», который будет сносно дерзким в устах профессора, для столь значительной литературной и философской критики – естественный и безобидный (совсем не дерзкий или холодный и нахальный) от нас обоих, объединивших свои умы. Я полагаю, что всегда необходимо объединять два ума - мужчины и женщины, чтобы иметь дело со столь нежной демонической святостью, как ваша! Как мы в тайне думаем, вы, в конечном счете, достигнете пункта, когда вы добьетесь наивысшей покорности, так что больше не будете подвергаться даже малейшей опасности Люциферовой гордости – мы придерживаемся такой точки зрения... Итак, пусть это произойдет... Мы ничего достоверно об этом не знаем. Но иногда из уст бестактных зевак – вы знаете – даже мудрец может кое-что почерпнуть... В любом случае, вы заставили нас обоих много размышлять, а что касаемо «фантастического» во всем этом – мы целиком на вашей стороне. В «фантастическом» заключается сущность вещей.

 

Но – я должен остановиться. Если в будущем вы не только не будете подчиняться, но и сможете отделиться ото всех внешних авторитетов, кроме Демона в вашем собственном существе, то только тогда, я думаю, когда ваше планетарное смирение, показавшее себя столь блистательно, расправится и вырастет на всю длину своего змеиного хвоста! И до этого может быть не столь далеко. – Жизнь гораздо больше, чем любой авторитет. Все они только определенные стадии и трамплины.

 

Итак, удача сопутствует Орейджу, вы, несомненно, завоевали не просто наше восхищение, но нашу наиболее заботливую в вашем отношении любовь, но это должно быть обычный опыт для вас в вашем странном движении через мир.

 

Удачи вам,

 

Джон Купер Повис».

 

Это письмо дает достоверную картину внутреннего мира Орейджа; результаты чуда, которое преобразило старого Орейджа в нового, нельзя описать лучше. Главной отличительной чертой Орейджа можно назвать то, что он никогда не говорил «я не знаю»; в своей ментальной самоуверенности он всегда давал ответ на любой вопрос. Гюрджиев говорил ему, что он «супер идиот» в негативном смысле; теперь он превратился в «супер идиота» в позитивном смысле, и последний приезд Гюрджиева завершил изменения. В противоположность старому отношению «может быть я не всегда прав, но я никогда не ошибаюсь», Орейдж теперь часто характеризовался выражением «я могу ошибаться, я часто это делаю». Тем не менее, люди по прежнему писали о сломленном Гюрджиевым Орейдже, об их разочаровании в нем; возможно, они искали облегчения своих собственных внутренних страданий и пустоты в злословии о ком-то или о чем-то высшем по отношению к ним.

 

Во время моего короткого визита в Нью-Йорк Орейдж рассказал, что у него в банке на специальном счете достаточно денег, пожертвованных учениками, для публикации Вельзевула. Узнав об этом, издатель Кнопф подошел к Гюрджиеву и довольно льстиво провозгласил, что как издатель книг Успенского и других книг подобного характера, был бы рад издать Рассказы Вельзевула. Выслушав его, Гюрджиев ответил: «Да, возможно. Но потребуется кое-что определенное».

 

«Каковы ваши условия, м-р Гюрджиев? Уверен, мы сможем удовлетворить ваши требования. Что вы хотите сделать?»

 

«Не условия. Одно. Одна небольшая вещь».

 

«И какая же?»

 

«Сначала уберитесь в доме – в вашем доме, затем возможно вы получите мою книгу!»

 

Как бы то ни было, Гюрджиев не стал отдавать книгу издателю; время для публикации еще не пришло. Орейдж тем временем предпринял усилия и сделал сотню копий книги с его машинописного экземпляра (единственного за исключением того, который был у Гюрджиева), которые он должен был продавать по десять долларов за книгу людям из групп, а деньги передавать Гюрджиеву. Пятьдесят копий были вскоре проданы, но остальные расходились еще около десяти лет. Последняя была продана в 1940 году за тысячу долларов. Я был очень рад получить свою, и как только вернулся в Англию начал ее чтение в группе.

 

Пока я находился в Нью-Йорке я ходил на групповые встречи и присутствовал на последней в квартире Мюриэль Дрэпер. Орейдж сказал тогда: «По странному совпадению это последняя встреча цикла и последняя возможность встретиться в этой почти священной комнате за неполные семь лет. Сложно будет воспроизвести атмосферу, которая создана здесь. Когда я думаю о Нью-Йорке, я думаю именно об этой комнате.

 

Как вы знаете, Гюрджиев сказал, что он может вернуться. Если это произойдет, я верю, что следующей возможностью непосредственного контакта с автором Рассказов Вельзевула не будут пренебрегать; поведение группы в этот раз было очень пассивным, практически бесполезным для роста понимания книги».

 

Один из членов группы сказал, что он никогда не был удовлетворен авторитетностью некоторых Гюрджиевских утверждений. Орейдж ответил, что если бы мы слушали из своей сущности, из понимания, то могли бы знать, когда Гюрджиев делает необычные заявления для того, чтобы шокировать, а когда он говорит истину. Другой ученик сказал что считает, что платит гораздо больше, чем Гюрджиев дает. Следующий – что он постоянно ждет, что во время встреч должно произойти что-то новое; надеется, что будут даны ясные объяснений, и постоянно в конце лишь разочаровывается. Орейдж сказал, что Гюрджиев редко дает прямые ответы, только некоторым людям в определенное время в порядке исключения. Еще один ученик сказал, что Гюрджиев пояснил ему некоторые вещи, и тот способ, каким он это сделал, дал ему новое понимание о самом себе и о работе; одно только это стоило в десять раз дороже того, что он сказал напрямую. Другой, отчасти к нашему изумлению, сказал, что поведение Гюрджиева непостижимо, именно поэтому Гюрджиев сам по себе для него большая преграда в понимании его системы. Еще одна женщина пришла к заключению, что Гюрджиеву задавали нецелесообразные вопросы, и что лично она не была в состоянии сформулировать какой-либо вопрос, на который получила бы приемлемый ответ.

 

Орейдж отвечал, что все вопросы были целесообразными и важными, если их задавали из сущности, так как они показывали Гюрджиеву, где человек застрял. Как птицы в Мантик-ат-тар, которые говорили сообразно со своим типом. Вполне определенные психологические усилия были нужны для того, чтобы получить что-то от Гюрджиева. Если иногда кажется, что он рассматривает вопрос грубо или что он не выполнил свое обещание ответить на вопрос, и группа отступает и оставляет его, тогда Гюрджиев видит реальное напряжение желания знать. В этом случае ученики показывают свое пассивное отношение. Кто-то сказал, что очень сложно чьей-то маленькой воле дать импульс громадному бытию Гюрджиева. Орейдж ответил, что для него одним из результатов визита Гюрджиева было углубление его понимания. Он добавил: «В конечном итоге вы сможете ощутить, что в вас это тоже произошло».

 

«Теперь я жду вопросов, которые вы, возможно, могли бы задать Гюрджиеву, - продолжил Орейдж. - Я не смогу ответить так же, как он, но я дам настолько хороший ответ, насколько смогу. Я также буду рад услышать формулировки идей и впечатлений, полученных за это время. Гюрджиев говорит с определенным намерением. Совсем необязательно, чтобы слова означали что-то буквально, иногда они нужны, чтобы вызвать потрясение. Он напугал вас, сказав, что все вы становитесь кандидатами в сумасшедший дом; позже он сказал, что все в группе нормально, и он совсем не был разочарован ею. Гюрджиев ликвидировал группу, но он же пожелал, чтобы она продолжила работу до тех пор, пока я не уеду в мае. Было сказано также, что может приехать доктор Стьернваль, если ни я, ни Гюрджиев не сможем вернуться. Гюрджиевская «ликвидация» была только этапом.

 

Наши дискуссии о книге и наши интеллектуальные упражнения не были напрасными; они делают работу более сложной для нас только потому, что в нас существует «образование», основанное на теориях некоторой системы, далекой от нашей истинной природы. Мы должны учиться «делать» практически. У вас есть движения и танцы, и многие из вас в состоянии провести хотя бы одно лето в Приорэ. Гюрджиев говорит, что для некоторых может быть необходимо изучать теорию годами, и нормально то, что в итоге вы докажете теорию самим себе. Хассин был «безвольным» как любой из вас; он был, так сказать, «читателем книги, который старается ее понять». Для вас существует процесс практики и понимания. Когда мы «войдем в возраст» появится импульс «делания»; потом, руководимые пониманием теории, мы сможем быть способными «делать». Время, проведенное за книгой, не было потрачено напрасно – так что мы можем проводить еще больше времени за ней. Вспомните, Гюрджиев рассказал вам басню о мухе и слоне, и в качестве объяснения сказал: «Спросите Орейджа». Идея в том, что многие люди ставят себе труднейшие задачи, и в отчаянии достичь их, не делают вообще ничего. Прежде чем сделать усилие, на которое способен слон, мы должны научиться делать усилие мухи. Некоторые из вас, кажется, думают, что поскольку они работают над собой, они могут разрешить все проблемы, вытекающие из их взаимоотношений с другими людьми. Гюрджиев говорит: «Если вы сможете терпеть одно проявление одного раздражающего вас человека, ваша воля научиться делать усилие мухи». И это великое дело. В качестве примера задачи для слона, Гюрджиев приводил следующее: «Шесть лет назад я приехал в Америку с сорока учениками, зная здесь всего лишь четырех человек: Жасмин Ховарт, Розмари Лиллард (Розмари Нотт), вас, Орейдж, и Стьернваля. Кода мы высадились на берег, у меня была всего сотня долларов. Откуда я мог знать, что вы здесь не на мели и не голодаете? На этот раз я приехал, и каждый захотел меня увидеть. Я тронут тем, что столь многие меня хотят видеть. Но признайтесь, Орейдж, ваше сердце ушло в пятки, когда вы узнали, что мы прибываем!» Внешне кажется, что Гюрджиев сильно беспокоится - больше чем нужно, но внутри он безразличен к тому, какие случайности могут произойти. Эти упражнения для воли – усилия слона. Но вы не должны предпринимать упражнения для воли, реальной воли, которые подвергают вас опасности, поскольку вы не способны пока на волевые усилия мухи.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.