Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

О некоторых поэтах 3 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

В отношении вопроса делания группа не то чтобы как-то особенно безвольна, нужно просто осознание недостатка воли. Чем больше мы это осознаем, тем больше возможностей появляется. Бихейвористы, так же как и мы, верят, что организм всего лишь реагирует на стимул, что природа не наделила человеческое существо волей. Психологическое отличие понимания бихейвористов и того, как мы работаем с этими идеями, в том, что воля становиться для нас эмоциональным фактом. Только из практического – не из теоретического – осознания ее отсутствия, возможно приобрести настоящую волю. Она приобретается приложением усилий и упражнениями, это этап, сознательное прохождение через который делает «человека» в кавычках настоящим человеком».

 

Орейдж рассказал нам басню об ученике гончара, который, подумав, что знает все, тогда когда он знал всего лишь одну или две вещи, испортил горшки. «Что это, по-вашему, означает?» - спросил он.

 

«Не делайте, пока вы не понимаете», - сказал ученик.

 

«Да. Гюрджиев говорит, что понимание занимает «годы». «Годы» означает период, необходимый для достижения верной кристаллизации, завершения кристаллизации. Повсюду вокруг себя он видит людей, старающихся делать, тогда как они не понимают».

 

Один из нас сказал: «Это как писать об идеях и объяснять их другим, прежде чем поймешь их сам». Орейдж ответил: «Да. Придет время, когда люди, которые не знали Гюрджиева или встречались с ним случайно, будут говорить о нем, «объяснять» его, и тем самым привносить ложь и искажать картину.

 

Настоящая воля развивается инициативой, и должна начинаться на маленькой шкале. Например, если вы тяжело работаете весь день – все является реакцией на стимулы. Но когда у вас есть свободный час, какова ваша персональная инициатива? Использование свободного времени – это усилия мухи. Гюрджиев сказал, что при написании книги он возненавидел ручку и карандаш, и больше того – саму идею писательства; он заставлял себя начинать писать каждый день».

 

«Я думаю, что Гюрджиев может становиться столь неотождествленным, он может работать как машина», - сказал один из учеников.

 

«О нет, состояние бытия – это постоянные самостоятельно инициируемые усилия. Воля никогда не приобретается через то, что просто случается; это всегда усилия – усилия против отклонений, инерции, рутины».

 

«Почему Гюрджиев отказался отвечать на вопросы о самовоспоминании и самонаблюдении?» - спросил кто-то.

 

Орейдж ответил: «Он оставил это старшим ученикам-учителям. Он работает над текстом книги для школы, что гораздо более важно для нее, чем дискуссии о работе. Он пренебрежительно говорит: «Спросите Орейджа!» Он не отрекается и не принижает метод. Фраза в Доме Обучения в Институте гласит: «Помни себя везде и всегда». Глава о Белкултасси об этом; книга завершается нашим временем».

 

Другой ученик спросил: «Почему Гюрджиев говорит, что не знает о чем эта книга и что он поражается тому, какие идеи люди берут из нее?»

 

«Чтобы поразить вас, конечно. Чтобы заставить вас задуматься. Книга прошла через три стадии. Вы знаете оригинальное название эпилога: «Экстаз Откровения». После долгой работы над собой «Я» Гюрджиева стало полностью развитым; как он говорит: «Когда я говорю «Я» – я будто слышу рокот внутри». В этом состоянии он получил откровение книги от начала до конца. За два или три часа он надиктовал что-то вроде конспекта, а затем отослал его мне. Я сказал, что все это совершенно непонятно и нельзя показывать это кому-нибудь. Фактически это было что-то вроде короткой стенографической записи, м-р Гюрджиев обнаружил, что трудно сформулировать для самого Гюрджиева то, что его «Я» экстатически поняло. Он переписал все заново и сейчас, в третьей редакции, он нашел форму, которую любой («даже осел», как он выражается) может понять - не буквально, и не как то, что нужно доказывать или опровергать. Книгу можно в чем-то сравнить с пророческими работами Блейка, но она более всеобъемлюща и правдоподобна; ключи к пониманию содержаться в самой книге.

 

Мы все еще далеки от того состояния бытия, когда можем обходиться без встреч и руководителей (лидеров). Даже после шести лет работы только у некоторых из нас есть чувство трех ответственностей. У некоторых есть ощущение одной. Первое чувство индивидуальной ответственности – хотя я провожу свой день преимущественно с точки зрения сознательности и развития, я необъективен и ошибаюсь. Вторая часть – это ответственность по отношению к ближнему - «члену нашего клана», стремящемуся работать над собой и преодолевать свои ошибки и слабости - стремящемуся к сознательности. Когда вы можете сказать, что ни одно из обстоятельств недостаточно сильно, чтобы вы погрузились в них и потеряли из вида Метод, вы достигли определенной сознательности. Мы должны стремиться учиться при помощи Метода использовать все, что встречается нам на пути; и, тем не менее, я по прежнему слышу от людей, которые проходят через трудную фазу в жизни жалобы, что «разговоры о Методе в такое время пусты».

 

Третья ответственность необходима по отношению к реальной группе, то, что Гюрджиев называет началом мезотерической группы, для того, чтобы делать основную работу. В этом отношении, я думаю, мы слабее всего.

 

Личность Иисуса не сильно отличалась от нашей. Он не был ни оккультистом, ни калифорнийцем. Он говорил о живом Иерусалиме, Городе Бога, группе работающих с живыми идеями людей. Теософская литература говорит о мастерах, реальных учителях как о «старших братьях расы» - идеальных существах, которые не могут действовать иначе, как старшие братья. Если вы отделите понятия патриархат и матриархат от их социальных ассоциаций и коснетесь значения этих слов, вы получите понимание того, что отличает некоторых в группе как «старших». Это заметно у детей, хотя, в конечном итоге очень часто это проявляется искаженно. Когда это реально присутствует, оно показывает состояние «бытия».

 

Когда ученик достигает степени бытия, при которой он способен принять эти три вида ответственности и приобретает сопутствующее состояние сознания, он может быть как периферией, так и центром круга. У некоторых членов круга есть общность, которая не является ни явной, ни спрятанной – она вырастает из их общего понимания, их способности поставить себя на место другого. Даже частые встречи становятся необязательными. Подумайте об этом, и вы поймете, как далеко мы должны пройти, чтобы достигнуть этого уровня.

 

 

Я, может быть, вернусь в январе на несколько месяцев. Но условия участия в группе будут существенно отличаться от сегодняшних».

 

Эти три недели в Нью-Йорке значат для моего внутреннего мира очень много. Что касается внешнего мира - мира дела - это был провал. Я был удивлен переменами, произошедшими с момента моего отъезда четыре года назад. В магазинах не было покупателей, грязные улицы, бедность повсюду; очереди безработных за бесплатной едой. Двадцать миллионов человек без денег на еду выстраивались каждый день в очереди, чтобы получить пособие по безработице и спасти свои семьи от голода. Как будто ужасная война, голод или чума прокатилась по стране.

 

На этой лунатичной планете люди периодически сходят с ума. В подобном состоянии они начинают уничтожать, преследовать друг друга или даже отбирать, как в некоторых странах, друг у друга право напиться вдоволь воды. Разнообразными способами они делают жизнь невыносимой для себя, обычно из-за крайней глупости – результата последствий органа Кундабуфер.

 

Сегодняшняя ситуация представляла собой яркий пример жизни, организованной облеченными властью существами на этой планете. Только в Америке голодали двадцать миллионов человек, в то время как продукты питания уничтожались. Пшеница использовалась как топливо, фрукты сваливались в море тысячами тонн в неделю. Фермерам платили, чтобы они не производили пшеницу и не выращивали свиней, и все потому, что не хватало долларовых векселей, напечатанных кусочков бумаги, выпущенных для их покупки. Большие банки ломились от денег, в то время как мелкие банкротились направо и налево.

 

Монетарная система сначала рухнула в Америке; затем из Америки это распространилось в Канаду, потом в Европу, в Австралию, а позже в каждую страну, оперировавшую золотым стандартом. Это экстраординарный пример того, как умы существ, наделенных властью, устремлены в определенном направлении, и они лучше заставят страдать миллионы, чем откажутся от него. Не пострадали только большие банки и большой бизнес. Я сам потерял ценную собственность в Коннектикуте из-за ипотечной компании, которая с помощью трюка отказала мне в ее выкупе.

 

Торжествовали только коммунисты. Крушение капитализма, предсказанное их пророком Марксом, было налицо. Тем не менее, ситуация в России была еще хуже. В коммунистической России Сталин намеренно морил голодом население; об этом писали очень много, но никто не написал эпопею о Европейском и Американском голоде посреди достатка из-за абсолютной глупости руководителей. Коммунизм и капитализм – всего лишь две стороны одной медали.

 

Когда я вернулся в Англию в Бовингтон в мае, то нашел свою семью в непростом положении. В доме не было благополучия. Жившие неподалеку друзья утверждали: «Этот дом с приведениями; в нем живет сварливый, злобный, унылый призрак». Я сказал: «Может быть вы правы». Что-то было с домом не так, хотя это был новый дом. Прежде всего, неправильность заключалась в его пропорциях; складывалось ощущение, что он просто поставлен подрядчиком на землю – а не построен с любовью и заботой.

 

Чувствительной к атмосфере оказалась одна наша подруга, отчасти валлийка по национальности. Однажды она пришла к нам на квартиру в Лондоне, примерно через полтора часа после эмоциональной суматохи в истинно русской манере, которая случилась из-за жившего с нами русского друга. Как обычно, мы все уладили, и все было хорошо; но наша кельтская подруга сразу же спросила: «Что здесь произошло?» «Что вы имеете в виду? - спросил я. - Ничего не произошло. Ольга репетировала одну из Чеховских сцен. Все нормально. Мы все любим друг друга». «Я знаю, что-то случилось», - сказала она.

 

Она, вместе с мужем, несколько лет назад приобрели заброшенную ферму вместе с домом семнадцатого века и превратили ее в маленькое поместье. Они начали с посадки рябиновых деревьев: «чтобы держать духов на расстоянии». В их доме царила такая атмосфера мира, красоты и здоровья, что мы всегда чувствовали себя лучше у них в гостях. Они представляли собой тот тип английской аристократии и йоменов, от которых произошел мой род - соль английской земли.

 

Или из-за моей тещи, которая приехала к нам из Америки, или из-за друга, остановившегося у нас, чьи вибрации часто излучали угнетенную атмосферу, или из-за комбинации этих влияний, но наше обычное состояние было столь подавленным, что я чувствовал необходимость уехать. Я организовал поездку в Сен-Жан-Де-Луз, где остановились Бертран и Дора Рассел, и написал Орейджу письмо, где рассказал о наших планах. Он ответил: «Дорогой мой! Дорогой мой! Я с удовольствием на месяц разделил бы впечатление от вашего дома в Бовингтоне. Вы говорите, что уезжаете 8 июля. Я удивляюсь тому, что вы малодушно пытаетесь сделать. Куда вы направляетесь и что предлагаете делать нам? Мы прибываем, как договаривались, с определенными планами, и я надеемся на вас и на Господа, что вы встретите нас. По крайней мере, я рассчитывал остановиться в Лондоне на несколько дней. Нет. Я не могу думать о вас так – тот, кто приобрел себя и нас, преодолев стольких трудностей, не может бросить все из-за этого».

 

Я отменил наше путешествие во Францию, встретил Орейджа с семьей в порту в Лондоне и привез их к нам. С прибытием Орейджа мы забыли об унылом приведении.

 

Однажды я взял Орейджа в Лутон, где вел большую часть дел. Я должен был увидеться с двумя или тремя производственниками и взял Орейджа с собой. После я спросил его: «Как бы вам понравилось зарабатывать на жизнь подобным образом?» «Это было бы сущим адом», - ответил он.

 

В конце июля Орейджы отправились в авто путешествие по Англии. Я, вместе с женой и маленьким сыном, уехал во Францию, посетил Гюрджиева и своих друзей в Париже, затем Шартр, Бордо и, наконец, добрался до Сен-Жан-Де-Луз. Пока мы гостили там, Дора Рассел и один из друзей предложили отправиться в Испанию; и мы втроем сели в машину, не зная ни слова по-испански. Но жесты и деньги всегда помогают получить все необходимое. Когда мы переехали Пиренеи и оставили позади горы и леса, нам открылась страна, вызывающая сцены из моего любимого Донкихота. Мы провели ночь в пути, и достигли Памплоны. Примерно в тридцати километрах от нее нас окрикнула женщина, знаками прося подвезти. Ее лицо и голова были замотаны в шелковый шарф. Она бормотала «Памплона, Памплона», указывая в ее сторону, затем на машину и на себя, и поясняя жестами, что потеряла зуб; так что я пригласил ее жестами сесть в машину. Всю дорогу женщина держала лицо закрытым, но как только мы доехали до Памплоны, она выпрыгнула из машины и исчезла.

 

Памплона по большому счету все еще пребывала в девятнадцатом веке. В ней было очень мало машин, да и во всей Испании в то время существовали всего лишь три большие автодороги. У крепостных укреплений располагалась канатная мастерская, где мужчина и мальчик ходили взад-вперед и делали веревки. Очаровательный город со своей собственной жизнью и характером.

 

На третий день ранним вечером мы сидели в кафе на огромной площади, слушали оркестр и наблюдали за танцующими. В и без того переполненные кафе приходило все больше и больше людей. Возможно сегодня праздник, подумали мы. Когда сгустилась темнота и зажглись огни, мы заметили растущее напряжение. Казалось, назревала потасовка; потом в кафе в дальнем углу площади один из посетителей вскочил из-за стола и ударил другого бутылкой. Замелькали руки, тела взлетали и падали. Единственный полисмен в цветной парадной форме попытался успокоить взволнованных людей. Напряжение возрастало, все будто ждали сигнала. Железные ставни кафе начали закрываться, к нам подошел человек и сказал по-английски: «Прошу прощения. Пожалуйста, идите домой. Назревают неприятности». Я пронаблюдал за тем, как он исчез, и увидел, что все четыре входа на площадь блокированы кавалерией. «Наверное, нам лучше уйти», - сказал я, и мы отошли за эстраду, на которой место оркестра спокойно заняли солдаты. Площадь была переполнена взволнованными людьми, и неожиданно, когда мы продвигались в направление отеля, солдаты на эстраде начали стрелять. Все побежали как одержимые, пронзительно крича, включая моих компаньонов, и я понял, что такое панический страх, я сам почувствовал дикое побуждение присоединиться к толпе и побежать. Тогда я сказал: «Нет. Я должен пытаться не поддаваться массовому психозу». И спокойно прошел через быстро пустеющую площадь. За одну минуту все, кроме солдат, исчезли – люди сгрудились у близлежащих кафе и магазинов, все стало тихо.

 

Позже мои компаньоны говорили мне: «Вы удивительно хладнокровны». «Нет, - возражал я, - на самом деле я вспотел от ужаса. Эта толпа походила на стадо обезумевших животных, я пытался сдержаться и не поддаваться панике». Попытка не делать так, как делают другие, основывалась отчасти на гордости; настоящая гордость может иногда помогать сдерживать себя. Действительно страшной была не стрельба, а слепая сила охваченной паникой толпы.

 

Следующее утро выдалось ясным и солнечным, все отправились по своим делам, как если бы ничего не произошло; тем не менее, это был первый раскат грома грядущей войны, гражданской и мировой – начало эффекта Солиуненсиуса, его напряжение охватило в то время в основном Испанию и Германию. Я буду говорить о Солиуненсиусе позже.

 

Нам вспомнилась та женщина с «зубной болью», которая вероятнее всего была посланцем деревни, через которую мы проезжали. Бертран Рассел в одном из своих широких обобщений, в которых иногда содержалось немного правды, сказал, что чем более красиво место, тем хуже там характер людей. Например, люди Бредфорда в Йоркшире, одного из самых безобразных, осовремененных и новомодных городов в Англии без единого красивого здания, отличаются доброжелательностью, это сущностное качество почти не тронуто их окружением. А в таких красивых городах как Мадрид, Париж и Ганновер люди убивают и калечат друг друга так, как не происходит даже у диких зверей.

 

Я вернулся в Лондон, заехав по пути в Приорэ и оставив семью с друзьями в Бретани. Здесь меня ждало письмо от Орейджа, который сообщал мне, что он снял дом в Брамбере в Суссексе на лето, и приглашал меня присоединится. Я провел у них нескольких дней, мы с Орейджем гуляли по холмам и обмениваясь субъективными мыслями. Он сказал, что чувствует, что его работа с группами в Америке подошла к концу, что начался новый этап; для каждого ученика приходит время оставить своего учителя и идти в жизнь, работать там - усваивать то, чему он научился. Потом ученик может вернуться к учителю, если это необходимо, но уже на другом уровне. Это не означает, что он оставляет Гюрджиева или Учение, но оба они подошли к определенной стадии, когда для него необходимо встать на свои собственные ноги. В обычной жизни никто не стоит на своих ногах, все пытаются жить за счет других. Часть учения Гюрджиева как раз и состоит в этом: показать человеку, с помощью намеков, как встать на ноги.

 

Орейдж все еще находился в нерешительности: поселиться ли ему в деревне и писать, или уехать в Лондон и начать издавать газету в том же ключе, что и старая «Нью Эйдж», которая теперь принадлежала Артуру Брентону и содержала восемь или около того страниц. Орейдж попытался выкупить газету, но Брентон ее не продал. Один издатель дал Орейджу совет, что сегодня книга его воспоминаний стоила бы полторы тысячи фунтов; но он отверг это предложение, хотя книга могла бы стать бестселлером. «Я не бульварный писатель, - ответил он, - и я не собираюсь делать деньги, выставляя на показ слабости и несерьезность моих друзей и знакомых интеллектуалов». Бернард Шоу однажды сказал: «Орейдж неподкупен».

 

Зимой Орейдж с семьей переехали в комфортабельный дом в старом Хэмпстеде, неподалеку от нас. Мы постоянно встречались. Он начал восстанавливать свои связи семилетней давности. «Но я обнаружил, что с людьми трудно встречаться, - сказал он. – Я не вижусь с достаточным числом людей». Так что я организовал для него встречу с помощью моих друзей Френсиса Брюгьера и Розалинды Фуллер на их квартире в Адельфи. Встреча имела успех. Пришло около ста пятидесяти человек, известных в литературных, музыкальных и финансовых кругах, друзей и знакомых Орейджа, которым он рассказал об идее издания новой газеты. Что-то особенное было в Орейдже, что держало атмосферу встречи на относительно высоком уровне, и люди действительно слушали то, что говорили другие. После встречи все сдвинулось с мертвой точки. Чуть позже я организовал обед в Антони на Шарлотт Стрит, Сохо, с профессором Дени Сора, Янко Лаврином, профессором славянских языков и Хью Мак-Диармидом, шотландским поэтом. Идея заключалась в том, чтобы встретиться с Орейджем и обсудить возможность выпуска журнала для раскрытия причин финансового кризиса системы и возможных методов выхода из него. После обеда, когда мы с Орейджем прогуливались по Чаринг Кросс Роад, он сказал: «Я получил тысячу фунтов от американских друзей для того, чтобы выпустить журнал. Я начну с ежемесячника, Инглиш Мансли».

 

Я выпустил рекламный проспект, но неделей спустя Орейдж решил делать журнал еженедельно. «Потребность неотложна, - сказал он, - а месяц – это слишком долго». «Хорошо, - ответил я, - как насчет названия Нью Инглиш Викли?» Он согласился, и я сделал другой проспект.

 

Орейдж снял офис в том же самом здании на Чэнсери Лэйн, на том же самом этаже, с той же самой типографией, которые он оставил семь лет назад. Даже кабинет его находился рядом со старым. «Похоже, это пример возвращения», - сказал я. «Да, - согласился он, - но с изменениями. Мой кабинет теперь в два раза больше и у журнала теперь новое название». «А вы вдвое человечнее, и семь лет – это октава».

 

Журнал увидел свет 21 апреля 1932 года. Сначала был успех – не в распространении, а в выполнении задачи, которую Орейдж поставил перед собой: изложить идеи майора К. Х. Дугласа, который исследовал причины финансового кризиса и сформулировал их столь напыщенным языком, что его мало кто смог понять. Все согласились, что только Орейдж мог прояснить что-то в этой мутном омуте.

 

Я видел Орейджа каждый день в офисе или в одном из наших домов в Хэмпстеде. Несколько недель спустя за обедом я спросил: «Что случилось? Вы чем-то озабочены».

 

«Да, это действительно так», - ответил он.

 

«С газетой все нормально, не так ли?»

 

«О да, ко мне каждый день приходят разнообразные люди, и я получаю сотнями письма. Газета у всех в центре внимания».

 

«Что же тогда?»

 

«Это все кровожадная еженедельная статья. Я пойман в ловушку. Каждую неделю я прилагаю громадные усилия, чтобы ее написать. Она должна быть у издателя в понедельник в середине дня, но часто наступает вечер воскресенья, когда я могу начать ее. Неделя за неделей, месяц за месяцем я должен проливать над ней пот. Без передышки. Говорить для меня легко, но для того, чтобы писать – требуются усилия».

 

«Но заметки читаются так, как будто они написаны вообще без усилий, - сказал я. - Все ждут их. Т. С. Элиот и Герберт Рид, не говоря уж об остальных, говорили мне, что читают вашу статью первой по утрам каждую среду».

 

«У меня нет альтернативы, только продолжать. Но ее никогда не станет легче делать».

 

Однажды я сказал ему: «Знаете, я думаю, что идеи социального кредита и монетарной реформы – это не то, что вас по-настоящему интересует».

 

«Да, - ответил он, - это псевдо-интерес».

 

«Не совсем так. Второстепенный интерес. Ваш настоящий интерес – в идеях Гюрджиева. Может быть, мы оба должны проработать что-то в схеме нашей жизни, что, кажется, не может далее служить полезной цели – результаты прошлых действий, возможно; я – в шляпном бизнесе, вы в журналистике. По крайней мере, вы приносите пользу. Вы – единственный человек, который может сделать сегодня эту специфическую и нужную работу. Несомненно, вы вернулись туда, где вы были семь лет назад – в тот же самый офис, к тому же самому издателю, посещаете то же самое A.B.C. и просите все ту же «большую чашку кофе и блюдо с черносливом». Я тоже, после семи лет торговли книгами, снова в шляпном бизнесе, в таком же офисе, звоню тем же самым людям. Но с обоими нами произошли небольшие изменения. Если это возвращение, давайте надеяться, что оно идет по спирали – а не по кругу».

 

«Есть различие, - ответил он. - Благодаря Гюрджиеву и его учению, кое-что в нас изменилось. Мы больше не ходим по кругу, а в некоторой степени осознаем, что происходит. Возможно, когда мы родимся в следующий раз, у нас будет другое тело; другие, может быть, будут выполнять нашу работу. Может быть, будущие условия будут если не более легкими, то, по крайней мере, более благоприятными для внутреннего развития».

 

Я сказал: «Я размышляю над тем, что означает: «Вы не продвинетесь дальше до тех пор, пока не заплатите все, до последнего фартинга». Возможно, это связано с очищением от «примешанных нежелательных элементов в нас», которые вовлекают нас - или толкают нас в обстоятельства, неблагоприятные для нас. Гюрджиев, говоря о возвращении, сказал, что мы должны найти примеры в нашей собственной жизни, в этой жизни. Наше нынешнее состояние – и есть такой пример».

 

Орейдж оказался чем-то загадочным для Флит Стрит, где едва ли кто-то верил в то, что сам же пишет. Однажды к нему в офис пришел журналист одной крупной ежедневной газеты. Он спросил: «М-р Орейдж, я читал ваши статьи, касающиеся тех или иных тем в Нью Инглиш Викли. Они, безусловно, интересны, но я хотел бы знать, что вы думаете на самом деле, каково ваше искреннее мнение».

 

«Но вы читали действительно то, что я думаю».

 

«Вы хотите сказать, что всегда пишете то, что по-настоящему думаете и чувствуете?»

 

«Конечно».

 

«Тогда вы один из немногих редакторов, кто так поступает».

 

«К сожалению, да. Поэтому моя газета не так широко распространена".

 

Дружба между мною и Орейджем стала очень тесной. Мы вместе ходили на встречи, в музыкальные залы и кинотеатры. Это, а также дружба между нашими женами и детьми, сделала то время, вероятно, самым счастливым в моей внутренней жизни. Мужчины и женщины всех типов, казалось, тянулись к нам, особенно к Орейджу. Насколько наша внутренняя жизнь становилась глубже, настолько наша внешняя расширялась. И я и Орейдж находились в процессе усвоения того, чему нас научил Гюрджиев. Мы много говорили о Гюрджиеве и его учении, и многое, что ранее были неясным, становилось понятнее. Никогда Орейдж не жаловался на то, что Гюрджиев был беспощаден к нему, несмотря на то, что он часто говорил о созданных для него трудностях и признавал, что часто бывал сбит с толку его поведением. «Но, - сказал он однажды в A.B.C., - мы никогда не сможем понять бытие человека, который находится на более высоком уровне, чем мы. Гюрджиев – кто-то наподобие живого бога - планетарный или даже солнечный бог. Он сказал однажды: «Я такой же человек, как и другие, только знаю и понимаю больше». «Я очень мал в сравнении с тем, кто послал меня», - сказал он в другой раз. Всегда есть существа высшие, чем кто-либо, кого мы можем знать. Я полагаю, что встретил всех значимых людей в Англии, по крайней мере, и многих в Америке. И я никогда не встречал никого, кто обладал бы хотя бы малой долей Гюрджиевского бытия и понимания».

 

«Знаете, вы – единственный человек, с которым я могу разговаривать об этих идеях в Лондоне, - добавил он. - В любом случае я больше не обсуждаю их ни с кем, кто не работал с Гюрджиевым».

 

Приезд Орейджа в Лондон и моя связь с газетой выбросили меня в новую и более обширную жизнь. Я также возобновил свои связи, оставшиеся от жизни в Лондоне в период до 1923 года, и хотя внутренне я часто не мог согласиться с моими старыми друзьями - интеллектуалами, наши отношения стали более близкими. Я стал жить во всех отношениях интенсивнее. Кроме семьи, знакомых по шляпному бизнесу и нашей маленькой группы, изучающей идеи Гюрджиева, я встречал женщин и мужчин из многих социальных слоев английской жизни.

 

Я начал замечать, что в разговорах с людьми, изучавшими новую экономику, непременно поднималась одна тема: война с нацистской Германией. Она сильно меня волновала; я ощущал что-то наподобие холода в солнечном сплетении. Даже тогда, в 1932 году, идея войны витала в воздухе, в это время я почувствовал начало Солиуненсиуса, главным образом, в Европе. В Рассказах о Солиуненсиусе Вельзевул говорит Хассину: «Причины, которые производят в действие этот космический закон, отличны для каждой планеты и они всегда вытекают и зависят от того, что называется общее-космическое-Гармоническое-Движение; особенно часто для твоей планеты Земля то, что называется «ценр-тяжести-причины» находится в периодической напряженности солнца этой системы, чье напряжение зависит от влияния, которое производится солнцем соседней солнечной системы, под называнием «Балеуто».

 

В этой последней системе, подобный центр-тяжести-причины возникает, поскольку среди числа его концентраций есть великая комета Солни, которая, согласно точно известной комбинации обще-космического-Гармонического-Движения временами, во время падения, приближается очень близко к этому солнцу Балеуто, которое вынуждено производить «большое напряжение» для того, чтобы сохранить траекторию своего падения. Это напряжение провоцирует напряжение в ближайших системах, среди которых находится и система Орс; и когда солнце Орс напрягается для того, чтобы не поменять траекторию своего падения, оно производит то же самое напряжение во всех концентрациях своей собственной системы, среди которой есть и планета Земля. Напряжение всех планет действует на общее присутствие всех существ, которые обитают на них... возбуждая жажду и стремление к наибыстрейшему самосовершенствованию в соответствии с Объективным Законом».

 

Далее он рассказывает, что на планете Земля, вместо этой жажды и стремления в нас, из-за нашей ненормальности, вырастает жажда «свободы», которая проявляет себя в необходимости изменить условия обычного существования - таким образом в наше время произошли Первая Мировая война и революции в России и Китае. Теперь, кажется, мы были в самом начале другого периода великого напряжения, особенно в Италии, Германии и Испании, и которое распространялось по всей нашей несчастной планете. Время, когда «горластые крикуны» обретают силу. Происходит взрыв, и люди начинают уничтожать друг друга, вместе со всем хорошим, что они успели терпеливо построить за века. И все это происходит с «наилучшими целями», все во имя их богов – прогресса, свободы и независимости.

 

Вельзевул также говорит, что войны и революции происходят в определенное время в определенных местах нашей планеты из-за нужд природы в определенных вибрациях, исходящих из этих мест. Поскольку люди забыли, как можно использовать подобные периоды для целей самосовершенствования, и прекратили это делать, сила, не используемая созидательно, должна быть использована для разрушения. Это справедливо и для отдельных людей, и для наций.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.