Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Развитие теории информационных войн





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Принципиально прикладная направленность сферы информационных войн в определенной степени служит помехой развитию ее теории. Ведь практики теорий не пишут, а теоретики не занимаются практикой. Редко можно встретить в этой сфере типаж человека, меч которого таким образом «обоюдоостр». Пожалуй, только Дж. Аркилла заслуживает подобного отношения к себе.

Первым этапом развития теории информационной борьбы следует признать разработки американского Авиационного университета, где занимались войной далекого будущего. И это понятно, поскольку на несколько десятилетий вперед трудно представить себе развитие «железа», зато можно представить грядущие цели. Поэтому все наиболее интересные исследования вышли из-под пера полковников ВВС.

Р. Шафрански уже в те далекие годы писал, что целью информационной войны является эпистемология противника[298]. Это знания, которые противник рассматривает как истинные или реальные. И далее идут следующие слова: «На стратегическом уровне целью «идеальной» кампании информационной войны является влияние на выбор противника и, следовательно, на его поведение, вне того, чтобы противник почувствовал, что на его выбор и поведение кто-то влияет». Кстати, эта статья имеет подзаголовок – «Готовясь к войне 2020 года».

В этой статье 1995 г. Шафрански очень четко формулирует ключевые вопросы информационной кампании:

• как соотносится информационная кампания с целями всей военной кампании,

• во что должны верить и что знать лидеры противника, когда информационная кампания будет завершена, то есть каков желаемый эпистемологический результат,

• какой инструментарий информационной кампании следует использовать для достижения поставленных целей.

Как четко фиксировалась в первых подходах, информационная война касается того, как люди думают и как принимают решения[299]. Сам этот термин связывает с Т. Рона, который был научным советником министерства обороны и Белого дома[300]. И это первое употребление датируют 1976 г. Рона определял информационную войну как битву систем принятия решений[301]. И именно этот акцент на принятии решений сохраняется по сегодняшний день.

Это период 1994-1995 г., когда выходит много работ, которые концептуально задают эту сферу. М. Либики критикует подход Рона как слишком широкий, поскольку он включает в свое определение все виды информационных воздействий для достижения цели[302]. Р. Шафрански видит в целях войны принуждение противника подчиниться нашей воле[303]. Его интересует контроль и формирование поведения противника путем воздействия на его мышления и представления о мире.

Дж. Уолден выделяет пять составляющих при рассмотрении противника как системы[304]. При этом необязательно воздействовать на войска, можно влиять на другие составляющие (лидеров, инфраструктуру, население, энергетику). Атака сразу на две подобные составляющие создает стратегический шок. Эта концепция по сути вытекает из целей американских стратегических бомбардировок времен второй мировой войны. Еще тогда бомбились жилые кварталы, например, Дрездена, чтобы создать давление населения на Гитлера. Однако тогда подобный тип давления не проявил себя. Вероятно, такими же были причины сброса первой атомной бомбы. То есть воздействие психологическое в них было важнее воздействия в чисто физическом плане.

Дж. Аркилла первым концептуализировал все основные направления информационной войны. Это были информационная стратегия США в целом, кибератаки, сетевые войны и структурное понимание информации[305]. Он своими работами повлиял на всю информационную сферу США. Однотипно Э. Тоффлер оказал влияние на военных и гражданских «начальников» своими работами по поводу третьей волны[306],[307]. Он выделяет три этапа развития человечества (три волны): аграрный, промышленный и информационный. Соответственно, особое внимание уделено им войнам третьей волны[308]. При этом он считал, что побеждает тот полководец, который пользуется стратегией последующего этапа. Так, Александр Македонский, воюя в аграрной цивилизации, пользовался стратегией индустриального типа.

Кстати, по завершении своей военной карьеры вышеупомянутый Р. Шафрански оказывается партнером в фирме Тоффлера[309]. Уже в этом качестве в дебатах в журнале Economist он утверждает, что бурное развитие технологий, которое мы наблюдаем, не смогло упростить нашей жизни[310]. К примеру, он считает, что человек сегодня оказывается в ситуации сверхвыбора, что жизнь стала слишком усложненной. А в своем исследовании терроризма он акцентирует то, что террористы, достигая успеха благодаря неожиданности, выводят аудиторию из психологического равновесия[311].

Современное состояние западной теории и практики информационных войн зафиксировано в трех книгах Л. Армистида, где он выступает и как редактор, и как автор одной из них[312],[313],[314]. В свое время эту область по сути начали на новом уровне Дж. Аркилла как автор и редактор ряда сборников, изданных в корпорации РЕНД. Сегодня ту же функцию выполняют книги Армистида.

Л. Армистид открыто подчеркивает, что на сегодня нет внятной академической основы информационных операций, что все понимают информационные операции по-разному, и все это затрудняет развитие этой профессиональной сферы.

Армистид – австралиец. И в контексте Австралии можно упомянуть не только ведущего теоретика иррегулярной войны для США австралийца Д. Килкуллена (D. Kilcullen (см. его био —[315], сборник основных статей —[316]), но и множество других работ в сфере информационных операций (см., например,[317]).

М. Либики также представляет из себя целую эпоху, но более тихую, чем Дж. Аркилла[318],[319]. Он начинал в числе первых и сохраняет свое внимание к этой тематике и сегодня. Помимо внимания к проблематике размещения в системах принятия решений противника фальшивых сообщений, он предлагает деление информации на три категории:

• критическая информация, которую могут знать немногие (к примеру, информацию о личности разведчика),

• критическая информация, которую могут знать многие (например, планы войны),

• некритическая информация (например, заказ пиццы).

Развитие информационных технологий будет иметь разные последствия для этих типов информации.

М. Либики до сегодняшней работы в РЕНДе двенадцать лет проработал в Национальном университете обороны[320]. Его основная специализация кибербезопасность. Он один из авторов книги «Свобода интернета и политическое пространство», увидевшей свет в 2013 г.[321]. Это исследование было сделано по заказу госдепартамента, который заинтересовался проблемой, как влияет свобода интернета на отношения между гражданским обществом и властью, становятся ли в результате правительства более открытыми для населения. Интересным вопросом становится и следующий: как свобода онлайн влияет на политической пространство оффлайн. И тут анализ Китая и России показал, что политическая онлайн мобилизация вырастает из неполитического использования интернета. Еще одним выводом является то, что онлайновая информация может запустить информационынй каскад. Недемократические режимы не знают цифр своей реальной поддержки, поскольку граждане боятся выказывать свое неодобрение. Интернет облегчает социальные протесты, делая анонимным выражение мнений и координацию коллективных действий, что может вести к эффекту домино.

Свою книгу 209 г. «Киберсдерживание и кибервойна» М. Либики начинает с основной своей идеи[322]: киберпространство является совершенно особым типом пространства. В нем атака осуществляется не за счет порождения силы, а за счет использования уязвимости противника. Нельзя повторить такую же атаку, поскольку этот тип входа в чужую систему будет уже закрыт.

При этом он дает следующее определение стратегической кибервойны: «кампания кибератак, запущенных против государства и его общества, в первую очередь, но не только, для целей воздействия на поведение избранного государства».

Либики неоднократно подчеркивает, что киберпространство является сделанным человеком[323]. Хотя город тоже сделан человеком, но киберпространство, в отличие от него, является легко изменяющимся. И в этом его существенное отличие. Кстати, он считает, что, акцентируя проблемы защиты, мы ставим повозку (информационную защиту) впереди лошади (выполнения задачи).

В феврале 2014 г. Белый дом объявил о создании Концепции кибербезопасности[324],[325],[326],[327]. И хотя эта программа является добровольной для ее функционирования создается соответствующая программа для 16 секторов критической инфраструктуры под шапкой Министерства национальной безопасности[328]. Концепцию дополняет соответствующая дорожная карта[329]. При этом Концепция рассматривается как «живой» документ, который будет постоянно меняться и дополняться в зависимости от изменений ситуации. И он направлен на развитие публично-приватного партнерства в этой сфере.

Усиленно продвигается вперед концепция сетевых войн. На нее первыми обратили внимание Аркилла и Ронфельдт, подчеркивая, что именно этот тип войны станет основным на ближайшие десятилетия[330].

Все это связано с развитием информационных технологий. Можно увидеть следующие различия. Если иерархии строятся на интенсиве вертикальной коммуникации, то сети – на интенсиве коммуникаций горизонтальных. Если иерархии базируются на монологе, то сети – на диалоге. Именно отсюда ведут свое начало безлидерские качества сети. Подчеркнем также, что Майдан-2014 демонстрирует не просто безлидерские качества, а и нежелание имеющихся структур подчиняться «чужим» лидерам. Отсюда и возникает слабая предсказуемость того, что будет происходить завтра.

Аркилла и Ронфельдт также подчеркивают, что некоторые битвы будут иметь место в инфосфере и киберсфере, но физическое пространство все равно остается основным и в конфликтах информационного века. Они считают, что уамериканцев есть неправильная тенденция рассматривать современный конфликт как технологический, хотя для него более важны аспекты организации и доктрины. В этом плане социальная сетевая война это война скорее лидера сапастистов субкоманданте Маркоса, чем война компьютерного хакера Кевина Митника. Субкоманданте Маркос (см. о нем[331],[332],[333]), Кстати, считает, что сегодня мы имеем дело с четвертой мировой войной после третьей (холодной)[334].

Четвертую мировую войну он видит как войну между финансовыми центрами[335]. А глобализацию трактует как проникновение финансового мышления во все сферы жизни. Первой жертвой этой войны становятся национальные рынки. Эта война заставляет государства-нации пересматривать свою идентичность.

Маркос четко описывает современную ситуацию такими словами: «Сын (неолиберализм) пожирает отца (национальный капитал), а в этом процессе разрушает лживость капиталистической идеологии: в новом мировом порядке нет ни демократии, ни свободы, как нет ни равенства, ни братства. Планетарная сцена трансформировалась в новое поле битвы, где правит хаос». (об управлении с помощью хаоса см.[336],[337],[338], см. также мнение Маркоса по поводу 20-летия сапатистского восстания[339]).

В случае сапатистского движения в Мексике Ронфельдт и Аркилла выделят три задействованных в ней социальных слоя[340]: индейцы как база, хорошо образованные руководители, которые не имеют индейских корней, представители мексиканских и международных неправительственных организаций. И именно последний слой и создал феномен сапатистского движения, поскольку вывел его на международный уровень

И этот аспект опоры на поддержку извне описывается еще следующим образом[341]: «Спектр сетевой войны включает также новое поколение революционеров, радикалов и активистов, которые начинают создавать идеологию информационного века, где идентичность и преданность может смещаться от уровня национального государства к транснациональному уровню «глобального гражданского общества».

Не только протестные движения успешно овладели инструментарием сетевой войны. Военные увидели в сетевой войне в качестве главного преимущества сокращение времени на принятие решений[342]. И тоже взяли ее на вооружение, понимая, что если перед тобой сетевой противник, то победу может принести только инструментарий сетевой войны.

На сегодня можно констатировать, что сложившаяся академическая традиция слабо двигает вперед теорию информационных войн. Более того, можно даже сказать, что развитие этой теории даже в определенной степени замедлилось. Причины этого, как нам представляется, можно выделить в следующем виде:

• в этой сфере преобладают практики, а они слабо интересуются написанием теорий,

• прошло устаревание первой группы исследователей, а им не смену никто не пришел,

• для американцев существенно то, что разные ведомства видят эту сферу по-разному, опираясь на разную терминологию (например, министерство обороны или госдепартамент), что в результате также ведет к отсутствию единого подхода,

• эта сфера находится в режиме секретности, поэтому определенный поток текстов не достигает широкой публики,

• недостаточное развитие инструментария социальных наук.

Информационные войны имеют на сегодня более широкое использование, чем осмысление. Но современное постоянное развитие социальных наук вскоре должно изменить эту ситуацию.

 

 

Глава четвертая. Из истории коммуникативного воздействия

 

Предыстория глобальных коммуникативных проектов: Тавистокский институт

 

Тавистокский институт интенсивно изучается (и обвиняется) в конспирологической литературе (см., например,[343],[344],[345],[346]). Однако нас он будет больше интересовать со стороны создания принципиально новых моделей воздействия.

Институт существует и сегодня (сайт – www.tavinstitute.org). Он был основан в 1946 г., выделившись из Тавистокской клиники, которая была создана после Первой мировой войны для лечения солдат от посттравматического синдрома. Некоторое время с ними сотрудничал даже З. Фрейд. Среди активных участников был и Курт Левин.

В послевоенное время психологи института потрудились на ниве холодной войны. И уже почти в наше время, в 1967 г., Ф. Емери, который был в тот момент директором института, занимавшимся гипнотическим эффектом телевидения, заговорил о новом феномене, проявившимся на рок-концертах. Он назвал это «роящимися подростками», поняв что это может быть использовано для разрушения государств к концу девяностых[347].

И вот как раз конспирологи считают, что этот метод был использован в 1968 г. НАТО для сбрасывания французского президента де Голля (о Франции того периода см.[348],[349]). Кроме Дж. Шарпа и его Института Альберта Эйнштейна проблемами ненасильственных трансформаций интересовался П. Акерман[350],[351]. Акерман финансировал и Институт Альберта Эйнштейна[352].

В своей статье 1967 г. о тех проблемах, которые возникнут перед социальными науками через 30 лет, которая называлась «Ближайшие тридцать лет», Ф. Эмери говорит, что ожидается очень существенная трансформация всех социальных институтов[353], (рассмотрение этой статьи с сегодняшних позиций см. в[354]). Здесь он подчеркивает существование не только простого реагирования на изменения, но и активного формирования нужной социальной среды. Он акцентирует исследования невроза не только в области конформизма, но и в области «бунтарской истерии», которая и была как раз характерной для рок-концертов. В качестве примера упоминаются так называемые «битники». Он цитирует исследования Андраша Андьяла, американского психиатра венгерского происхождения (см. о нем[355]).

Эмери говорит, что невротики, как и художники, могут реагировать на только возникающие тренды, то есть их чувствительность оказывается более высокой. Сегодняшний вариант стремления к индивидуальности может стать завтрашней коллективной целью. В наше время о микротрендах, которые могут стать макротрендами, писал М. Пенн[356],[357]. Он рассматривает их под углом зрения группы людей численностью в один процент, что для Америки составляет значительную цифру в 3 миллиона.

Эмери подчеркивает, что следующие тридцать лет будут характеризоваться тем, что человек будет занят созданием социальных форм и путей выживания, которые смогут быть адаптивными по отношению к турбулентной среде. Выживание является самой важной целью для человека. Его коллега и соавтор Э. Трист также занят тем, что он обозначил как эволюция социотехнических систем[358], (см. о них[359],[360],[361]). Под социотехнической системой понимается взаимодействие социальных и технических средств организации. И тут следует подчеркнуть достаточно важный факт: этот подход получает распространение из-за того, что они стали давать вполне конкретные ответы по более эффективной организации труда. И в такой работе несомненно был заинтересован бизнес.

Историю Тавистока со стороны Тавистока, а не конспирологов можно увидеть в их публикациях[362],[363]. И там индустриальная составляющая их работы представлена достаточно полно.

В своей автобиографии Трист пишет, что наибольшее интеллектуальное влияние на него оказал Э. Сепир[364]: «Концепция культуры Сепира была важна для меня. Она происходила из внутреннего мира индивида и разделялась другими. Она не была фиксированной вещью, которую вы пассивно воспринимали. Вы получали ее активно и избирательно, поэтому никакие два человека не получали ее одинаковой. На меня это все очень повлияло, как и опыт выезда в поле к одному из постдокторантов Сепира в резервацию Навахо».

Через довоенный Тависток прошли американцы У. Липпман и Э. Бернейс – столпы американской пропаганды и паблик рилейшнз. Тависток пытаются привязать к разным вариантам работы с массовым сознанием, начиная с «Битлз»[365]. Все это достаточно серьезно реализованные проекты по управлению массовым сознанием. Но достоверность целенаправленности этого воздействия, тем более исходящее из одного центра, не была никем доказана.

Есть едва заметное однотипное реагирование на события мировой истории, когда все страны вдруг принялись «замораживать» протестность населения. Но при этом они применили для этого разные методы. Возьмем для примера наиболее яркий период 1968 г. и дальнейшие семидесятые.

Франция в Париже получает студенческие бунты с поджогами машин, направленные против де Голля. Однако досрочные парламентские выборы укрепляют партию де Голля, поскольку обыватель испугался разгула протестности. То есть протестность здесь смогла выступить в роли политтехнологии для прихода к власти сил, противоположной ориентации. Получается метод усиления консервативного начала с помощью чужих протестов.

В Прагу 1968-го входят советские войска. СССР погасил чужую протестность оружием. То есть использовались традиционные, чисто физические методы. Но протестность была не погашена, а отложена до следующих десятилетий. И Прага 1989-го стала уже классическим примером бархатной революции.

Америка и Британия запускают проект по снятию уровня протестности путем переориентации молодежи на «рок, наркотики и секс». Смена типичной реакции в виде конформизма сместилась на управляемый вариант протестности. Социальная протестность реализуется не в области политики, а в области культуры, что является гораздо более безопасным с точки зрения политики. Кстати, получается, что и все многочисленные авангардные направления, возникшие в России после 1917 г., были такими непогашенными политическими энергиями. Уже потом их резко «гасил» соцреализм, создающий благостную картину мира

Конспирологи связывают глобальные проекты Тавистока с базовой точкой в виде идей «Заката Европы» О. Шпенглера[366]. Но здесь снова нет прямых переходов, хотя Шпенглер рассуждает о разных культурах именно с точки зрения их зарождения и конца. Сегодня мы можем вписать в такой список предтеч и «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтона[367].

У Эмери есть книга «Выбор будущего», изданная в Канбере в 1975 г.[368]. Она открывается первой главой о человеке как о коммуникаторе. Медийное пространство определяется как пространство, наполненное независимыми друг от друга объектами. Такая структура объясняется тем, что эти объекты обусловлены извне.

Эмери подчеркивает, что человек может смотреть сразу на несколько объектов, но только на одно лицо. Кстати, в книге постоянно возникают элементы инструментария по трансформации социосистемы в целом. Например, Эмери констатирует, что в человеческом обществе запрещено смотреть прямо в лицо другому, но как раз телевидение и кино приучают нас к обратному.

В отдельной статье, исследующей воздействия телевидения, Эмери приходит к выводу, что психологическая значимость западного фильма основывается не на манифестируемых, а на скрытых темах (борьба добра и зла, Эдипов комплекс)[369], (см., кстати, анализ сегодняшнего кино сквозь преобладание темы дистопии, которая в отличие от утопии является негативным видением будущего человечества, начиная с популярного фильма для подростков «Голодные игры»[370],[371],[372],[373]). Подростки как поколение, не имевшее негативного опыта, получают его в виртуальном мире.

Эмери подчеркивает, что индустриальная революция появилась не в результате изобретения паровой машины, а в результате новой формы организации – фабрики[374]. Анализируя кризисы, связанные с потерей производительности, которые сопровождают человечество, он замечает следующее: «Основной причиной системных изменений является смещение в ценностях общества, являющееся достаточно сильным, чтобы его можно было называть культурной революцией, а не какое-нибудь сокращение ресурсов». Распознаванию появляющихся ценностей был в числе прочего посвящен и проект Австралия[375].

Роль Тавистока заметили и в цветных революциях[376]. Интересно, что ключевые политические игроки в Боснии являлись психологами, начиная с Караджича, который является профессором психиатрии[377]. Ярким оратором он проявил себя еще во время студенческих волнений 1968 г.

Эмери в принципе рассматривал телевидение как систему, которая блокирует аналитические возможности человека[378],[379]. Кроме того, она убирает высшие контролирующие функции, что, как следствие, активирует эмоциональный компонент нашего разума. Говоря проще: рациональное блокируется, а эмоциональное активируется. Как это ни удивительно, но эти слова достаточно точно описывают…поведение человека в толпе.

Вся деятельность Эмери и Триста протекала в рамках изучения разных типов организации, причем они делали интересные эксперименты, направленные на то, чтобы сохранить и производительность труда с одновременным повышением удовлетворенности людей работой. Некоторые из них получали название норвежского эксперимента, поскольку имели место на территории Норвегии. Некоторые работы Ф. Эмери и его жены М. Эмери в области организационного дизайна см.[380],[381],[382].

Еще одним психологом этого круга был Г. Дикс, который во время войны занимался психологической войной, а также был психологом, изучавшим Р. Гесса[383],[384],[385],[386]. Исследование нацистов интересовало Британию в целях создания программы по денацификациии немецкого населения, что также можно рассматривать как вариант глобального коммуникативного проекта. Кстати, Дикс и его жена были членами масонской ложи, куда можно было входить и женщинам[387]. В послевоенное время он занимался изучением русского национального характера.

Вернувшись к книге Эмери, а ее вписывают в определенные вехи глобального контроля над разумом, следует обратить внимание на некоторые его наблюдения. Например, Эмери подчеркивает: «Непредсказуемость социальных сетей для индивида растет одновременно с ростом предсказуемости и контролируемости физической среды».

О телевидении как о средстве коммуникации: «Телевидение дает объектам реальность непосредственного присутствия, но запрещает их открытость для внимательного изучения». Кстати, отсюда и возникает невозможность получения с помощью телевидения знания об окружающем мире. Если печатное слово дает объективное знание об объектах, то телевидение создает ощущение психологической близости и эмоциональной включенности.

Возникает еще одно интересное замечание, передающее суть телевидения. Кстати, он приводит до этого результаты исследования восприятия новостей. Как оказалось, половина опрошенных не смогли вспомнить ни одного факта из прослушанных ими вечерних новостей.

Эмери подчеркивает следующее свойство телевидения: «Базовое представление, что все люди нуждаются в информации, но без ответственности за обработку и производство этой информации, основывается на ошибочном представлении о сути информации и целеустремлений самих людей».

Эмери также взглянул на телевидение как на порождение конкретного периода человеческой истории. Отсюда мы можем вывести некоторые его черты: например, не только наличие бюрократической иерархии в структуре, но и существование стоящих за телевидением олигархов и их денег. Интернет, который возникает в другое время, уже гораздо более демократичен. Мы видим, что коммуникативный инструментарий одновременно «вбирает» в себя черты окружающего его мира.

Дж. Колеман в своем исследовании Тавистока[388]называет в качестве базовой книги, на которую они ориентировались, работу Уолша «Кульминация цивилизации»[389]. Кстати, она, как и книга Шпенглера, также рассматривает циклы цивилизаций: от зарождения до смерти.

Тависток констатировал, что за последние десятилетия мир перешел в иную фазу, которую они именуют турбулентной средой[390]. Адаптацию к новым условиям они видят в смене парадигмы, под которой понимают структуру, которая охватывает определенные параметры поведения. Это когнитивный параметр (отношения), аксиологический (ценности и представления), конативный (мотивация и интерактивность). Парадигма – это логика, ментальная модель, лежащая в основе миссии, системы управления, структуры. Другими словами, парадигма – это модель мира. Авторы демонстрируют, как разрушаются ключевые двенадцать институтов общества, когда индустриализм пришел к своему пределу.

Есть несколько вариантов реагирования на резкое усложнение мира:

• репрессия: подавление характеристик, требующих реагирования, одним из проявлений и является «бунтарская истерия», невроз, который должен стать доминирующим по мере развития человечества,

• фрагментация: когда параметры теряют связь с целым,

• диссоциация: когда потребности общества в целом игнорируют отдельные его группы.

Эмери приходит к выводу, что смена ценностей может превратить турбулентную среду в спокойную. Но ценности меняются очень медленно, и здесь обществу могут помочь ученые в области социальных наук. Он пишет: «Стратегия основывается на понимании того, что в дизайне своей социальной организации люди могут получить наибольшее воздействие на силы среды, формирующей их ценности, что делает некоторые цели более привлекательными, некоторые представления о себе и других – более жизненными. Далее предполагается, что если эти изменения делаются в ведущей части – в социотехнических организациях – результаты более вероятно быстро распространятся, чем внесение изменение где-либо в другом месте. Мы понимаем, что это противоречит стратегии Билли Грэхэма взывать к сердцам людей представлениям иезуитов и психоаналитиков начинать в колыбели или школе. Мы предлагаем, чтобы взрослые стали воспитателями, и что они воспитывают себя в процессе понимания выбранных типов организационного дизайна».

Мы можем вспомнить ряд таких коммуникативных проектов работы с массовым сознанием:

• Германия – денацификация,

• СССР-1 – холодная война

• СССР-2 – перестройка,

• Куба – раскрытие закрытого общества.

И действительно, везде речь шла о смене ценностей. К примеру, Дикс изучал Гесса как для проработки планов по денацификации Германии, так и для создания системы отбора кандидатов на руководящие позиции там. А профессор Д. Пик, проанализировавший работу аналитиков того времени, приходит к выводу, что они хотели бороться с немецким бессознательным преклонением перед властью: «Я думаю, что они использовали Гесса как экстремальный, фанатический тип нациста, которого привлекали в Гитлере личностные неосознаваемые факторы, включая поиск авторитетной фигуры, которая может заменить авторитарную фигуру отца».

Кстати, можно вспомнить, что американцы не тронули в послевоенной Японии фигуру японского императора, переложив все на агрессивных генералов, чтобы не разрушать модели мира граждан. И сделано это было по совету военных антропологов[391], (антропологи достаточно активно использовались военными и тогда, и сейчас[392]).

В своей книге Д. Пик говорит следующие слова: «Некоторые влиятельные лица прошлого верили, что знание бессознательного может помочь сделать лучший, более демократический мир после 1945-го. Такие попытки рассмотрения нацизма с фрейдовской точки зрения или использования психоанализа в политических целях для послевоенного международного восстановления на практике имели смешанные последствия. Интересно, однако, что суть военной и послевоенной клинической и «прикладной» психоаналитической работы недостаточно оценивалась историками, что, как следствие, привело к тому, что роль, сыгранная психоаналитиками и психиатрами в войне, остается в основном незамеченной».

Был однотипный психоаналитический анализ Гитлера, сделанный в рамках Управления стратегических служб США В. Лангером в 1943 г.[393]. Д. Пик пишет, что Дикс и Лангер умерли в одни годы, но до этого в семидесятые успели написать книги, отталкивающиеся от их работ по исследованию нацисткой ментальности. Кстати, Гесс как объект исследования был интересен, поскольку именно через него Карл Хаусхофер, создатель немецкой геополитики, влиял на Гитлера[394],[395]. Если Гитлер говорил с массами, то Хаусхофер – с интеллектуалами.

Сходные психологические исследования велись и в период холодной войны. А. Ситников вспоминал разговор с Джоном Геттингером, который был заместителем Алена Даллеса и руководил всеми работами ЦРУ по психообработке и психологическим исследованиям, включая методики вербовки. И вот мы слышим отзвуки той же самой модели[396]: «Он рассказал о психологических экспериментах, которые проводили американцы с русскими пленными и эмигрантами еще в 60-х. Американцам необходимо было установить, что такое для русских слова «мать», «родина», «деньги», «США», потому что если узнать, какие эмоции и ассоциации вызывают эти слова, то можно понять, как изменить эти эмоции. Испытуемым произносили ключевое слово, а потом физиологическими датчиками измеряли реакцию их организма. Изучив эти реакции подробно, можно было придумать, каким образом поменять у человека отрицательную реакцию на слово «США» – на положительную. Так разрушался социализм».

Некоторые косвенные знания о работе Джона Геттингера как психолога в ЦРУ можно почерпнуть из следующих источников[397],[398],[399],[400],[401]. Это были работающие методики, – к примеру, из 15 психологов ЦРУ четырнадцать не голосовали за Никсона, поскольку они были обучены детектировать ложь, а Никсон, с их точки зрения, публично все время лгал[402].

Базой для исследований также стал так называемый смоленский архив[403],[404],[405]. Это архив обкома партии, попавший сначала в руки немцев, а потом американцев.

Системы воздействия отрабатываются и вырабатываются все время. Но базой всех моделей всегда является очень хорошее знание аудитории воздействия. И вряд ли когда-либо мир перейдет к другой базе.

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.