Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Часть III. ЗАЯВА НАХАЛЬНАЯ





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

(Из чердачной корзины, случайно уцелевший черновик)

Дамы и господа! Уважаемые компатриоты, сограждане и организации, коллеги по рифмотрудам, соревнователи и вообще сочлены братства сеятелей и жнецов на нивах литературных! Многотерпеливые читатели, наконец! Словом, ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ!

Считаю своим долгом заявить граду и миру следующее.

А) Поскольку никакой автор не может, увы, самолично выдвигать свою книгу на Нобелевку;

Б) поскольку наш автор все же недостаточно безумен, чтобы надеяться, что найдутся какие-либо правомочные лица или учреждения (и менее всего, конечно, – в среде братии стихотворящей и вообще литературной), кому пришел бы в головы этот филантропический акт снисхождения к его, автора, гениальности;

В) постольку из этого следует, что поминаемый автор до своей Нобелевки никак не доживет, в чем он трезво отдает себе отчет. Несправедливо, конечно, но – планета наша для веселья, как известно, мало оборудована, мои дорогие.

Г) А посему:

прошу считать нижеследующее моей официальной заявкой в «Книгу рекордов Гиннесса», хотя бы – русскую.

Представляю в упомянутую «Книгу» ЧЕТЫРЕ рекорда по русской сонетной версификационной практике.

1) «Корону корон» сонетов из книги-гирлянды «Комнаты эха» – как «венок венков», чья структура несет уникальную особенность: ее «венки сонетов» содержат различные модификации сонетных схем – «итальянские», «французские», «английские», «смешанные», «русские» (вплоть до сонетов, метрически и графически экспериментальных, предъявляемых самим автором; см., например, венок № 4), и является, таким образом, своего рода «малой антологией» сонетных форм, применяемых сегодня в русском стихосложении (то же относится к «неканонической» сонетной рифмовке, включающей современные «рифмоиды»).

2) Венок № 5 («Скворец из воска») как первый и на сегодня единственный русский венок «аномальных» сонетоформ, и узаконенных в мировой практике, и предлагаемых самим автором.

3) Сонет № 13 («четверной») из венка № 5.Если «три в одном» – давно опробованная форма, то четыре сонета в одном – такого практика русской сонетной версификации еще не знала. Примечание. Автор скромен, и не заявляет отдельно другие, достойные звания своего рода рекордов, сонеты-«симбиоты» из этого венка, также не имеющие аналогов в русской поэтической практике: «терцинный», «хокку-сицилиана», «секстино-«ронасрово»-рондовый», «одо-апологический» (каждый из которых одновременно представляет еще и разные виды «перекрещенных» аномальных сонетов, где порядок катренов и терцетов не традиционен).

4) Сонет-«складень», приведенный в Части II приложений к венку-5.

То есть – «пятерной» сонет («пять в одном»), он же одновременно – скрытая

структура по меньшей мере еще шестидесяти сонетов (64 в одном!). Ничего

подобного в русской «сонетиане» до сих пор даже не предлагала практике теория.

Если же данная заява каким-то образом пройдет мимо уважаемых кураторов, составителей и редакторов вышеупомянутой «Книги рекордов», автор тем не менее будет считать себя де-факто рекордсменом по указанным выше четырем (в самом скромном исчислении) «номинациям», пока ему не предъявят неопровержимых доказательств, что на сегодня кто-то где-то его опередил по описанных пунктам. Такового же – быть не может, ибо не может быть никогда. А «русский Кено», к примеру, – при всей его масштабности – все же остается «гипотезой»; да и «перевод», «чужое», не «от себя»; да и структура совсем не та: десять отдельных сонетов вместо одного «родителя»…

 

P. S. А вот только что пришла идея воистину безумная, то есть – гениальная. Насколько известно автору, редакции (или как там называются эти организации) «Книг Гиннесса» еще ни разу не представляли никакой книги Нобелевскому комитету. Так что автор не стал бы протестовать!.. Ведь и сам факт такого ходатайства – тоже был бы уникальным, э? Ау, «Гиннесс»! Все равно ведь когда-нибудь «Гирлянду» оценят по достоинству. Так почему бы, хотя бы раз, – не вдогон, а с опережением, покуда автор все-таки еще жив?..

Глас вопиющего. Нет пророков, нет – ни их в родимом отечестве, ни правды на земле, ни оной выше… Не тусовочных же «Букера», «Анти…» и многих прочих лит-ООО ЧП поминать…

Ладно, смирим гордыню. Уже. Смирил. Каюсь, каюсь, каюсь.

(А все-таки ОНО вертится. 64 разика.)

 

Кирдык. Шутка?..

----- ----- ----- -----

К ВЕНКУ-7

ТЕНИ ВЕНКА

В 15 главках

(Рукопись, найденная на чердаке)

Главка I

(-1-) Охломон.Слово следует понимать не как дедовский стёбно-неодобрительный сленг (охлАмон, хламье человечье), а в прямом и строгом древнегреческом смысле: единица толпы, т. е. средне-гоминидная монада митингового электората. Перед такими когда-то брезговали саблезубые кориоланы демонстрировать свои честные пещерно-патриотические шрамы ради обезьяньего избирямс.

Но в конечном счете именно он, охлОмон, был, есть и будет последней инстанцией, отправляющей героев, политиков – и поэтов – в последний (и непременный) путь по ту сторону, в страну Леты. Да и две с лишком тыщи лет прогресса либерте-эгалите-фратерните – достаточный срок (если уж где-то хватало семи-восьми десятилетий, а потом – и семи-восьми лет) для рукотворных метаморфоз, не снившихся Овидию: от ноо-зубров траги-резистанса до нео-завров фарсо-ободрямса. А там и до нью-планктона экс-образованства. До нас, струльбругов-собратьев знаменитому киплинговскому неощутимке, эрзац-мастодонтов мифических «шестидесятых». До деток наших, вообще родства не помнящих. Тем более ближайшего, совкового.

Ах, этот открыватель закона бессмертия томлинсонов! А еще бард прогрессорства (как назвали бы ихнего классика наши Стругацкие)…

Эволюция де(рь)мо-интеллигенции: не по Вернадскому с его утешной ноосферой, увы, – вспять по Дарвину, евангелисту бандерлогов. Эволюция ретро- и футуровглядываний: чем дурнее и гротескней, тем историчней.

 

Главка II

(-2-) Эллада несравнимая. Историчней по метафоро-контексту было бы «Ахайя», а не «Эллада». Но первое – архаично и требует «перевода» (да и пригодится еще). Второе же – вразумительней, да и у Гомера уже мелькает – не только как синоним Пелопоннеса, общей родины сборных ратей, озлившихся на чужеварварскую Трою, но и во все-«греческом», цивилизационно-культурном смысле. А «Европа» и «азиаты» – вовсе не мой постсоветский (или постблоковский) анахронизм, тут впрямую – почти цитата из вергилиевой «Энеиды» (вот оно когда зачиналось, и «наше сегодня», и «наше завтра»!): «Рок два мира столкнул – Европу и Азию в битве».

 

Главка III

(-3-) Дастся вам.В битве за построение нового дивного мира, резво отрясая прах дивьего старого, где царский чертог и златой кумир полагалось, по моральным кодексам бойцов-строителей, ненавидеть, на худой конец – презирать как абстрактные общелюдские (буржуинские тож) ценности (им, кстати, и должно быть для общечеловеков абстракцией – чтобы кто-то кое-где у нас порой мог их реализовать и приватизировать; закон бы подтвердили, из-под сыворотки правды, и авторы былых кодексов, а теперь он нагляден и слепому), – так вот, говорю, достукиваясь до желанного рая златых сортиров, непременно забывают массы-неофиты, что самые завлекательные, вкусные (и доступные) сыры – в мышеловке. Всегда. Хоть и называют ее по-разному: от «…плюс электрификация» до «вертикального прогресса», от «третьего Рима» до «третьего мира», а там и до «третьего Рейха», от «общества равных возможностей» до псевдохалявного «поля чудес», от «корабля дураков» до «страны дураков» (не путать с ныне культовой «Школой…» оных). Глухо ухо, прочищенное масс-медиа, к страшным музыкам леверкюнов-шостаковичей-шнитке.

Из «Фауста» помним «сатану-тамправитбал» (или это из Булгакова?), а чего там хотел от чёрта этот химик-физик-сахаров? Ну, трахнуть Маргаритку, это понятно (или – тоже Булгаков?). Братца ее пришить, чтоб не возникал, не мешал (ага, значит, не Булгаков, тот – про Ритку без братца, и к чёрту христосика припаял, чтоб не подумали, что у немца слямзил). Еще чего-то выдал немец знаменитое, умственное… «Остановись, мгновенье!» И всё-то они время норовят о непонятном, классики, бля, покоя им! Покой нам только снится, уроды. А свету – лучше того нету, где зеленые цветут. И лучше той минуты, спросите у классика Чеховой Анфиски.

Правда, знакомый шиз-заучка говорил, а то, может, сам выдумал: там у немца еще и дальше есть, часть вторая. Жуткий бред, про их капгулаг-беломорканал и могилы, а сам химик теперь реально зек, а вертухаями чертенята кучей, но тот все никак не врубится, на каком он свете, потому как уже не то зомби в натуре, не то ваще у него глюки в психушке (у Булгакова риткин бойфренд тоже в психбольницу попал, даром что лирик, а не физик): то они с чертом липовый банк затевают, то уже на бале-маскараде у «императора»-психа, то на войнушке... А вокруг, натурально, дефолт и безработица, химику-то самому и пришла та идея, не то котлован-канал, не то насыпь: и дело полезное, и люди чего-то заработают. ФаустЛАГ, в общем. Черт доволен, и лоху опять – деваху, ссыльную, что ли, при канале, из грецких шпионок, а то тайную сионистку. Но послаще Ритки-покойницы. Еще и с сынком-дылдой, будто от химика, папе в утеху! Тот верит, и рад. А пацан – в неформалы, и сгинул, тут любушка и сама слиняла с концом, и наш химик опять с носом. Еще старички какие-то достали, не то убогие, но ладят бастовать, не то загрантуристы-пенсионеры, не то соседи по дурдому. Надоели старые до черта, химик к нему: сплавь хоть в санаторий, тот будто бы не так понял – и сплавил на тот свет. Химик, гля, снова виноват. Ну, от сильных переживаний и ослеп – то есть совсем. И черт теперь инвалида дурит по-наглому, переоделся и косит то под бабку Ёжку, то под экстрасенса-гида, вроде у них экскурсия – не по их гулагу, а по выставке достижений их народного хозяйства; а сам уже могилку слепаку вырыл и к ней подводит нежно под локоток… В общем, все умерли. А химика – к Боженьке, с отчетом… Короче, мистика-триллер. Если шиз не наврал, стоит читануть. А то и кино уже сбацали? Верняк – есть оно, вот где спецэффектов, видать! Поищем в интернетке – найдем. А то – читать еще, как неграмотный какой…

Вспомнил! Началось-то, в первой части, с того, что этот заржавелый фаустпатрон хотел вроде Эйшн… Энтш… Эйнштейна стать на халяву, к черту и приставал: сделай, братан, диплом вундеркиндера-академика, а там я уж потружусь на благо труднарода, изобрету счастье для всех даром, для обиженных… На том, значит, под конец мозги и свернул. И правильно. По делу и заработал, за что боролся, на то и напоролся. А не ходи, старичье, в гаррипоттеры, блин, не в том вам, лохам, счастье.

Впрочем, мы идем своим путем, внося нюансы-свежинки в культуру движения к счастью хомо нормалис. Вот у них, скажем, хом хóму лупус ест. Ест, то есть, ближнего, облупит хомяк-хомоед кого сможет, шкуру, значит, сдерет и схамает, по рецептам из книги о вкусной и здоровой пище еврогуманных общепитов… Так у нас-то скоморох-печальник Ремизов успел сформулировать и родимую пищевую добавку: «человек человеку бревно». Умный был. От ума и горе, тут-то нашим умникам и раньше был знаком не понаслышке, а ныне и вовсе учат по школьным программам от академиков просвещения – главный на мировые стандарты ехидный тест: «Если ты такой умный, почему…»

 

Главка IV

(-4-) Герой в раздумье.Почему бы не признаться – при нецензурной пока свободе слова – в тайном заделе по-большому?

Сонет посвящается всем нашим президентам, первым, присным, будущим и последним. Чувствуя себя не вправе увильнуть, оставив терпеливого читателя (найдись читатель-уникум, добравшийся аж до этого места) один на один с ребусом метафор, предлагаю апробированный, всем привычный вид викторины для бедных: варианты ответов, правильные подчеркнуть.

БЕС-УТЕШИТЕЛЬ: а) други-президенты, закордонцы и заокеанцы; б) интеллектуи-советники с евро-штато-дипломами; в) карма отцов народа; г) мировой дух Гегеля; д) ноосфера Вернадского; е) добрые зеленые уфо-человечки.

МИНОС: а) мировое сообщество; б) евросодружество; в) конституционные гарантии ваших как бы прав, а ихних ценностей; г) бремя цивилизаторов-прогрессоров; д) коллеги-други-президенты; е) см. эту букву выше.

КРИТ: а) развитой капитализм с человеческим лицом; б) он же с телячьим, будущим бычьим; в) амброзия, пиво, прикид и ариадны по потребностям, то есть капсчастье для всех даром, короче – коммунизм, блин; г) лабиринт Минотавра (о нем см. ниже); д) свобода, бля, свобода, бля, свобода, она же заграница друганов-коллег; е) см. это выше.

АИД: а) из огня да в полымя; б) тот еще свет в конце тоннеля; в) конец света в тоннеле; г) противоатомно-антистихийный бункер «пять звездочек», вход по билетам, дилер – банк «Минос»; д) страшный суд, присяжные – други-коллеги; е) см. выше.

МИНОТАВР: а) рыночные перитониты-кризисы, мировые и свои посконные; б) социальные абсцессы и рак коррупции; в) национальная чума; г) террористы – мировые и в родных клозетах; д) други-коллеги; е) см. всё там же.

Насчет кандидатур в Цезари (Помпеи и Бруты тож), как и в Ариадны, – тут я кладу перо, всякому Глобе-Нострадамусу-Ванге свое время.

Адресатов же, дабы не гневались, прошу иметь в виду оптимистический подтекст: Минотавра-то Тесей, по слухам, одолел таки. Будем верить мифам, что еще остается.

 

Главка V

(-5-) Месть за свергнутый ярём.Остается покаяться: сам я не слышал этой версии гибели суперпарома «Эстония». Но не удивлюсь, если ужастик где-то и пускали в ход: всем пузырям вулканических земель нужна она, едкая пустота подземных страхов, ею и пугают, ею и растут.

А над «Скифами» сокрушаюсь, сколько помню себя читателем Блока. Как оступаются великие! Израненная племенная гордость тоже чревата пузырями газовой гангрены. Но какой гособразованщик-Унрат, собрат манновскому и отечественным передоновым-беликовым, решил было и нынешних школяров обязать зубрить отравленный стих злосчастного гения?

Ну, да племени младому-незнакомому – в большинстве – все гуманитарные занудства нынче напрочь до лампы, так что хоть тут нет худа без добра.

Главка VI

(-6-) Мир на двоих. Нет худа без добра: теперь, когда жданный полдень двадцать-энного века, долгоискомый мираж земного рая растаял, сгинул, изошел росой, отрезвевший позавчерашний коллективист (он же – послезавтрашний утопический соборянин) может не вперяться в нечто и туманну даль, а взглянуть окрест себя и уязвленной душой понять наконец: в непрекрасном и яростном мире возможна у человека (раз уж человек все-таки и вправду – один не может ни чёрта) только одна опора – чья-то душа-близнец, душа-двойник, для каждого единственная; лучше бы, конечно, в иногендерном теле, та, что примет тебя ВСЕГО, какой ты есть, не «станьтакимкакяхочу», а вот такой, прах сирый сам собою, но ей – односущно значимый, равновеликий, и даже большевеликий остальному миру.

Вообще, это следует назвать, за неимением точного термина, любовью.

Правда, помнится, что любовью считается как бы нечто совсем иное: не питаться самоотражениями, а отдавать себя в чужое зазеркалье без возврата, не требуя эха. Но это, увы, никак не для того, кто причислился (пусть даже самозванно, в самообольщеньи, – что для такого только безнадежней, безысходней) – к виду «хомо творящий».

У чувственно-изощренных древних греков была целая иерархия любовей и любеночков, но это – от лукавого, от извращения ума. На деле оно проще, то есть – неразложимей: ВСЁ В ОДНОМ. Вот только набрести, наткнуться на это чудо, не обмануться, угадать, украсть у судьбы свое альтер-эхо, – удача единицам на тьмы и тьмы.

Остальным (речь, конечно, о настоящих, не о бедной лягве, претендующей на вола, легион – имя нам), самообманутым, останется умирать один на один с судьбой. Пушкину, Чехову, Блоку… Толстому, Маяковскому, Рубцову… От пуль, чахоток, безвоздушья, сторожей-близких, и снова от пули, а то и от кухонного ножа. А нашему мелко-читательскому, «поисковому» нюху сатана, как правило, тут и подкладывает сладенько пахнущие улики, – как говаривал кто-то у братьев-фантастов: «Шерше, дура, шерше!» – их, ля фамей-обманок…

Да и тем, уникальным, кому повезло, – Эдгару с его Виржинией (а, может, еще больше – с теткой-тещей, единственной такой в истории), Федору Михайловичу с его Анной (чье истовое служение-страсть он, христовзыскатель-мученик, принимал по-хозяйски, как должное, естественно-холопье), Александру Грину с его жертвенницами-подругами (к которым он, горний волшебник в своих сказках, относился в жизни так плебейски-немилосердно), Пастернаку с его Ольгой (но каково было ему разрывать тут надвое-натрое – одну свою аорту, и какая казнь досталась потом ей – без него!), Михаилу Афанасьевичу с его Еленой (да и с первой-второй, особенно с той, первой любовью, о какой, говорят, вспоминал покаянно на смертном одре), а во времена поближе – очень хорошему писателю Константину Воробьеву (были, редко, но были и такие в густопсовые соввремена, и даже, хоть и трудно, и кроваво, а печатались) с его верной Верой (написавшей потом, во вдовах, такую безыскусную и пронзительную повесть о встрече и судьбе, одной на двоих), – даже им всем, счастливцам (счастливцам? – тот же Эдгар не мог ни спасти, ни накормить, ни даже согреть любимую: не то, что денег или еды – одеяла, и того не было) все равно не простят, отомстят, не дадут жить и завистливые боги, и родина – безумная мать-мачеха, и люди – заклятые собратья по грязи и небу…

Главка VII

(-7-) Последний лучник твой.* По грязи и небу ходили – одновременно. Наследниками и последышами были – одновременно. Алкали идей, меняли вождей – одновременно. Позваны на подвиги, постланы пóд ноги – одновременно. Казалось: хранили чистоту, оказалось: гранили пустоту. Бредники. Проблески. Высверки. Преданы. Проданы. Вымерли. Умам, эпохой беременным, нам – тьма, без воли и времени.**

Хлебнувшие смладу хмеля дурной полуволи краткой, – как, умники, мы сумели жизнь просвистеть украдкой? Служили – без упованья, начальство – без пыла чтили, стыдливо спали в собраньях, шкодливо женщин любили. Цыкнут, – ложились навзничь, а лёжа – шептались: «Бродский…», причмокивали: «Ах, Галич!», прицокивали: «Высоцкий!». С сокурсником брат-ровесник, сойдясь иногда за рюмкой, с надрывчиком врали песни про Колыму и трюмы. Но даже на собственной кухне, жуя анекдотов тину, теноры наши жухли, прижатые вполовину. Портреты золой дымились, ползли пятилеток клячи. А где-то стихи пылились, студенческие, щенячьи…

Не кравши, не бравши взяток, не сделали вы карьеры. Вы просто навек озябли, учёны чужим примером. Обманной эпохи ветер обрил вам крылья на взлёте. И редкий из вас заметил, что вы – уже не живете. В карманах фиги паролем – и те всё реже и реже… Годами сживались с ролью, чье имя в анкетах – нежить. Отвыкнув лжи удивляться, обвыкнув не слыша слушать, подобны выдутым яйцам стали с годами души. Но как берегли вы тайну той скорлупы яичной! Треснет, – узрят: пустая, а это так неприлично… Спешили укрыть снаружи, набить внутри воровато лежалым войлоком дружбы, иронии мертвой ватой…

Времён ты не чаял лучших, не помня ни зла, ни обиды. Чему ты детей научишь, родив их в эпоху СПИДа? На них с отчаяньем глядя, родных и большеголовых, ни в грош ты не веришь, дядя, трубе о свободах новых. До спазма хочется верить, да – нечем, Господи, нечем. Постой молчуном у двери, где кличут борзых на вече. Ты им не пророчишь худа, но зависти нету тоже. Они – живые покуда, дай жить и успеть им, Боже. Быть может – и спеть, быть может… Но мы… не ожить нам в драке. Нас догрызут, догложут круги в пустоте и мраке. Им – гамлетов гордых корчи и пылких кихотов дурость. А нам – отстойная горечь и поздняя злая мудрость…

Судьба инфантильных старцев, пенсинеров-детишек оттепелей. Повторяющийся в веках фатум всех «шестидесятников» (см. век XIX и злую плёточку Власа Дорошевича – я ее взял когда-то эпиграфом к поэме о «своих 60-х»), поколений кастрированных пассионариев, последних романтиков империй.

-------------------------------------------------------------------

* Давно я маялся: всё не находил места в моих «центонах» дорогóй сердцу Арсений Тарковский, сберегший свой, из «серебряного века», гений, любивший – судя по стихам его (проговаривался изредка!) – единственную женщину, не из жён: Марину Цветаеву. И наконец – сказался он тут… Хотя речь-то – не о нем, не о таких верных СВОЕМУ: о нас, у которых свое – совсем иное, увы…

** Как «Дезиком» Самойловым сказано, не только о стареющих «донжуанах» – о всех нас, себя переживших… А странная эта «тема», Дон Жуан, чую, еще мне аукнется...

 

Главка VIII

(-8-) Тенью стать.Империй эпос. Из бредовой пьесы…

Державным шагом шли двенадцать бесов. Вели слепых. Пел хор: «Растем до ста!..» Дошедших довели. Сбылась мечта. Мир новый принял всех. Топь колыхалась… Мутанты бодрость рóстили в аду. Но выбрались последние в роду на землю бывшей молодости. Та – ждала. Была безвидна и пуста. Ни вечеров, ни утр. Вернулся хаос. Над водами – ни Духа, ни пасомых, ни пастырей. Ни грешных, ни спасенных.

Это – первый вариант примечания. Есть – второй.

Империй римских тень – не застит свет.
Век лавовых кровей, кромешной славы
Закончился. В цене – иные нравы.
Кровь – СПИДу впрок остужена. Конь Блед –
На сдельной плате: крутит жернова
Для сытых. Им – хлеба, гульба, права
На лифт из прорвы.
…Высь. Парит сова.
Низ. Ров. Горит трава.
Спасенных – нет.

 

Главка IX

(-9-) Питать надежду стоит.Спасенных нет – при катастрофе мира, в котором ты родился, рос, кряхтел, смеялся и скорбел, вопил и пел, знал глад и жажду, вкусно пил и ел, судьбой был дёрган – майна или вира, дряхлел – в безделье или между дел, умел быть счастлив, чаще – не умел, не уцелев же средь чумного пира, имел наивность мнить, что уцелел… Нет, уцелевших – нет меж тех, кто выжил, точней – меж тех, кто пережил свой век и доживает меж рвачей и выжиг, сны проживает, не смыкая век, и уповает, глупый человек, не накопив строкою ни рубля, на чудо – даровой подарок свыше: билетик в елизейские поля.

 

Главка X

(-10-) Страна желанная.Елизейские поля твои, виртуал-реальность блаженных, элизиум литературы – вот он, фантомный, но сладостно ощутимый, единственный ТОТ свет, куда пока еще можешь ты порой переселяться, – чтобы, глотнув его, разреженного уже, уже загазованного, в озонных дырах, но – воздуха, потом опять смочь задержать дыхание в аммиачных парах этого света – на какой-то срок.

До твоего следующего побега в свои параллельные миры.

 

Главка XI

(-11-) Катанье-мытьё.Параллельные миры, брезжащие сквозь трехмерное наше существование, свои – у каждого, они – вот они, рядом, шагни, руки протяни, ухвати, соедини с обыденным, житейским в единый блистающий мир. И живи в том цветном многомирье, счастливый.

И стараешься, тщишься – втиснуться, вползти, впрыгнуть, вломиться в призрачную дверцу – и достичь желанного синтеза, не мытьём, так катаньем: сковать, сцепить собой-звенышком, склеить это разъятое на два мира «твоё» – в одно… Нет, не удается.

Геометрия земного бытия, увы, эвклидова. Есть только, мерцают где-то, кружатся в бесконечности загадочные точки пересечения реальностей, по Риману-Лобачевскому, вычислить, рассчитать их невозможно, непредсказуемы их орбиты, как у электронов. И счастлив тот, кому случайно выпадет оказаться вдруг в этой неуловимой точечке перехода. И можешь – на краткое время, на краткое! – побыть на рандеву со вторым – или третьим, или тридцатым – твоим миром. Пожить в нем – на миг. И вернуться. Обязательно придется возвращаться. И опять – не по своей воле. Просто тебя – как вбросило туда, так и вытолкнет обратно, в твою эвклидову явь. И в какую это случится секунду – не угадаешь.

Вспомнил о своем товарище. Актере – замечательном, кстати. А еще он писал пьесы – хулиганские, с матершинкой, «римейки» великих классиков. Сочинял песенки – забавные, мудреные, а то и мудрые. Иные не обзаводились полумелодийками – и оставались просто стихами. Порой говорил он то, что не успевал или даже не сумел бы сказать я.

Вот – остается в памяти его стих о «параллельности» нашего житья. До сих пор мне кажется, что эти несколько строчек должны бы входить в антологии русского стиха. Все мои рассуждения тут – лишь долгий пересказ-комментарий того, что он сказал, с грустной улыбкой и кратко. Видно, думалось сказать – просто о невозможности сойтись человеку с человеком. Но сказалось, по-моему, далеко не только об этом… И потом, двое – это ведь тоже два разных мира. И встретиться – будет ли им дано?..

Беспредельна тоска, беспредельна.
Параллельно живем, параллельно.
Бредом Римана утешаюсь:
Где-то
я с тобой
пере-
секаюсь.
Светит, светит неверным свеченьем

Точка мнимого пересеченья.

Обдирая колени о кочки,

Я ползу к этой призрачной точке.

Но она исчезает из виду.

Неужели живем по Эвклиду?

От школьного Эвклида остались – эти несчастные параллельные, от Пифагора – «штаны». Что еще? Не совсем забытое умение строить трехмерные изопроекции – миражи вещей: любимое некогда черчение?

 

Главка XII

(-12-) Рой атомов.Черчение черными чернилами чепуховых чертежей четырьмя черненькими чумазенькими чертенятами – самая милая из детских присказок, а заодно – нечаянный прообраз нынешних интернет-виртуреальностей. Кои к помянутым выше твоим параллельным мирам отношение имеют такое же, как карточный домик – хотя бы к самодельному шалашу.

Когда-то, уже престарелый, поэт Сельвинский (страшился смерти, бедняга) печатал в «Литгазете» эссе (тогда это называлось – статьи), где твердил, что верит в свое «мыслящее» бессмертие – в виде микрочастичек-носителей его «я», на кои распадется, конечно, но кои – неуничтожимы же, согласно передовой матфилософии и физике… Как – в густопсовые соввремена! – ТАКОЕ публиковали, не мог взять в толк и тогда (живы ли где иные, кроме меня, кто это помнит?). Наверное, потому, что вместо опиумно-зловредной «души» назойливо поминался именно «рой атомов» – вполне благочинный материалистический камуфляж. Тоже – строил себе спасительно-утешительную личную умственную «виртуалку»…

Даже для «афеев» (как звались «атеисты» во времена Пушкина) необходимо это – рукотворенье какого-то своего Бога, Неба, хотя бы личного божика, своей «веры», – пусть ты и убеждался не раз за долгую жизнь, что люди-человеки – придет очередной час! – сожгут и забудут любого бога; что для них – для нас – как, похоже, не было подлинных, предвечных, так и нет богов…

 

Главка XIII

(-13-) Эринния-эмпуза. Нет богов всепрощающих, Логос – из их числа. Даром истязал слово – жди богинь кары, демониц-бесовок, отмстится тебе. Правда, остается шанс: гласно – и, желательно, искренне – покаяться в напрасном злодействе. И тогда эриннии – «по отношению к раскаявшимся преступникам становятся богинями-благодетельницами (эвменидами)». Цитата, впрочем, не из классической мифологии – всего лишь из «Словаря иностранных слов»: он так толкует проблему, несколько отлично от самих древних греков. Но ведь словари – третье твое плечо (если не все сразу), как и должно для переводчика иноземных, любезных тебе, стихов. Во-вторых, этот-то выпущен был не кем-то из нынешних спецов по дайджестам, а издательством с именем великим и могучим: «Русский язык», да и прописано оно когда-то было не где-нибудь, а – на «улице Пушкина», вот как. Так что и эта цитата не может, конечно, не обнадежить-утешить, даже если изменчивая Река Времен ныне и гордую вывеску унесла, и вообще грозит утопить в пропасти интер-волапюка тот самый, некогда могучий и великий.

Хотя… Всё было уже у тебя, по кругам твоим. И сменные Музы-страдалицы, и эмпузы и эмпузочки из плоти и крови, и самоотверженные эвмениды… И всё – «до разу», как говорила давно ушедшая мама, то есть – до своего «часа зэт». И, пока ты жив, будет повторяться. Если что и бессмертно в природе – так этот круг, у каждого из нас свой. Как и самый бессмертный из припевов: «Это было недавно, это было давно…»

 

Главка XIV

(-14-) Гретхен-Марго.Давно не дает покоя главный – убежден – секрет «Мастера и Маргариты». Главный, срединный ужас. «Зерно» – как сказал бы знаменитый прототип режиссера из другой книги, романа-трагикомедии о судьбе другого мастера. Ужас, явленный М. А. зримо, открытым текстом, но остающийся – вот диво неисповедимое! – как бы невидимым для читателя, не оцененным изощренными булгаковедами (как вполне, что ли, частный, пусть не мелкий, и с аллюзией, но не центрово значимый штрих фэнтези-плетения?). А сказано-то – до дрожи страшно, дорогие мои, безнадежно сказано и, говоря нынешним сленгом, – однозначно.

…Герой-мученик, Мастер, явлен нам ближе к концу первой части романа. От него узнаём мы, вместе с Бездомным, горькую судьбу его книги, историю его внезапной, из-под земли, любви-«молнии», любви-счастья и любви-«убийцы», любви, оборванной ночным загадочным стуком в окно (проясненным много позже: был политдонос-клевета, и становится ясно, кто за героем приходил), потом – замурованной в доме скорби. И нас приглашают открыть вторую, главную часть повествования, где обещают явить во всей полноте пример этой любви, настоящей, верной и вечной.

А теперь – сразу вспомним знаменитый финал, такой всем нам памятный, чудный и завидный. Тот, заслуженный Мастером и его самоотверженной подругой, желанный покой.

Ах, что за дивная, утешная, восхитительная картина! Зацветающие вишни, ручей для влюбленных, поэтический мостик, песчаная дорога, уютный домик, венецианское окно, вьющийся виноград до крыши, свечи, гусиное перо, мелодии Шуберта, нестареющая возлюбленная-друг, гости-тени любимых мастеров по вечерам…

Не верь, читатель! Это ж не мы видим! Это ж слова Сатаны и загипнотизированной им Маргариты, успевшей побывать в ведьмах-королевах. Это всё – с их слов, не нашим – и не авторским! – глазом. Наваждение, песни сирены, фантом, ложь это. Это Воланд-добряк (или все-таки – Отец Лжи?) их – и нас – заморочил, отвел героям – и нам – глаза.

Нагая истинность станции «Вечность» – совсем иная! И она – дана, обрисована самим Михаилом Афанасьевичем, подробно и трезво-беспощадно. На первых же страницах второй части! Почти сразу после завлекательного обещания поведать историю легендарно-примерной (и награжденной) любви. Закольцевал М. А.свою повесть о Маргарите, финал – без сатанински-обольстительного миража – описан им задолго ДО собственно финала.

С чего начинается вторая часть, ее сюжет? Действие как таковое?

После краткого представления нам героини, впервые названной по имени (и, кстати, представленной не только умницей-красавицей, тоскующей по любви-счастью, а и – как бы между прочим, малозаметной метафоркой, – уже косенькой ведьмой с угольками в зрачках); после информации насчет ее семейно-домашнего быта и горючих дум о потерянном любимом, – нам пересказан СОН Маргариты Николаевны.

С него все и закрутилось. Он принес лихорадку-предчувствие: что-то готовится, грядет, вот-вот начнется. Он заставил героиню выйти на улицу, навстречу неведомому, но уже неотвратимому. Сделать к нему первый шаг.

Пытается разгадать, истолковать свой сон Маргарита. Главное угадывает: ждет где-то – в этом ли мире, в ином ли, – зовет ее любимый.

Но ни ей, ни читателю (если он не из тех, кто нетерпеливо заглядывает в последнюю главу) никак не догадаться, что сон сей значит – конкретностью содержания своего.

А явлен в нем – до первого шага героини! – конец еще не начатого пути.

В нем, сне, предстает – ни много, ни мало – будущий вечный приют! Тот чудесный упоительный пейзаж. Но таким, какой он – НА САМОМ ДЕЛЕ. Каким только и может, мог бы быть, не может не быть, должен быть. В натуре.

Слово автору. Читайте – и сравнивайте с тем макияжем.

Приснилась неизвестная Маргарите местность – безнадежная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные нищенские полуголые деревья, одинокая осина, а далее – меж деревьев, за каким-то огородом, – бревенчатое зданьице, не то оно отдельная кухня, не то баня, не то черт его знает что. Неживое все какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой осине у мостика. Ни дуновения ветерка, ни шевеления облака и ни живой души. Вот адское место для живого человека!

И вот, вообразите, распахивается дверь этого бревенчатого здания, и появляется он. Довольно далеко, но он отчетливо виден. Оборван он, не разберешь, во что он одет. Волосы всклокочены, небрит. Глаза больные, встревоженные. Манит ее рукой, зовет. Захлебываясь в неживом воздухе, Маргарита по кочкам побежала к нему и в это время проснулась.

 

Вот вам виноград, свечи и Шуберт! Не вишни в цвету – жуткие неживые деревья без имени. Не левитаново-мусатовский мостик над ручьем – что-то корявое над мутной речонкой. Не чистая торная песчаная дорога – кочки и вымершие заброшенные (ни живой души!) нелепые огороды. Не домик-утеха – бревенчатое черт-те что, кухня, банька (еретически-гаерский ужастик Свидригайлова вспоминается: видно, и там холод и мгла с пауками, в этой баньке-вечности). Все вокруг – неживое. Недвижное. Мертвенный покой. Даже воздух – неживой. И это, единственно поименованное, древо-символ, страшная осина, ждущая самовисельника! На такой и повесился – не булгаковский, а тот, из христианских легенд – изменивший Богу в себе, предавший Иисуса бывший апостол. Даже эти грачи-фантомы, – не из их ли стаи немой грач-шофер Маргариты в ночь сатанинского бала?

Это ж ничто иное, как – ад. Ведь и «черт» (тот, кто «знает», «ч т о» это такое) тут уже был помянут. И впрямую сказано: «адское место». А что ни серы, ни жаровен, так ведь еще не неизвестно, что страшнее, они или эта тоска смертная.

Боги, боги мои! Да ведь московский склеп-подвальчик на двоих изгоев, тот, ниже подошв прохожих, почти заливаемый при ливнях «последний приют» (именно так он и назван автором, а мы – не замечаем этого откровенного сопоставления с «вечным приютом», жутко-миражным даром Воланда, – по горней, заметим, «просьбе»-повелению!), – да ведь это был рай, в сравнении с мертвым покоем ада, явленным в вещем сне. Отравленная усмешка, запрятанная отчаянная гримаса фантазера-лирика – вот она. (Окончание следует.)

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.