Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Главка XV (окончание)





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

(-15-) Там, за Рекой. Вот она, подлинная, глубинная, никаким апелляциям не подлежащая трагедия-приговор. Вот что прозревал, чем мучился, в чем проговорился нам романист-еретик. Настоящий, неизбывный ужас. Судьба мастеров. Не с гусиным пером, весь в свечах и друзьях, с любимой и преданнейшей из женщин, с верным слугой-домовым, – одинок, нищ, болен, с воспаленными глазами. Судьба любви: там, во сне-яви, так и не добежала подруга к оборвышу по кочкам и мертвым огородам.

Судьба хомо творящего. Измучен казнию покоя… Вспыхивает строка Пушкина, пусть и сказал поэт совсем о другом герое, пусть и не схож жилец дома скорби с гордецом-оковником острова святой Елены (или… в чем-то, затаенном, все-таки схож? Нет, об этом, смутно и неверно грезящемся, сейчас – не будем: не отвлекаться!). Судьбы другой, по Булгакову, у мастеров не бывает и быть не может. Вот и герою вскользь помянутого выше нами «театрального» романа пришлось броситься головой с моста (там и травести-эскиз врио Воланда-Мефисто есть)… Не зря цитировал Воланд «остроумную теорию»: каждому будет дано по его вере; по этой авторской, безнадежной, холодящей душу, – такожде.

Лишь тот сон Маргариты, да Левий Матвей, опоздавший к голгофе учителя (с ним сравнивает себя Марго, опоздавшая к уводу любимого на первую казнь, пожизненную; и он же материализуется перед Воландом на московской крыше – с горним вердиктом героям), да еще этот их, героев, карикатурно-ненавистный Ершалаим – смертельная для них, распинающая Мастера, чужая Москва, город, достойный, перед тем, как уйти в землю, оставив только туман, разве что той же грозовой тьмы, так же мстительно павшей некогда на Ершалаим-первый (в вариантах романа – покидаемая героями Москва горела, полыхала со всех концов), – только эти три скрепы и связуют, спаивают, сплавляют в единую сновиденно-сумасшедшую реальность четыре, вообще-то, вполне самостийных реальности, четыре параллельных мира, каждый – со своими законами своего, так сказать, «физиса».

Реальность Пилата и Иешуа. «Наша» реальность мучеников-героев (ведь и несчастный Иван, ставший верным учеником Мастера, сменивший ложную кривую дорогу псевдомастера, бездарного виршеписца, на истинный, назначенный ему путь историка, ведь и он в чем-то – «отредактированная» своим веком, бытом, судьбой тень девственного невежды Левия, дикаря-неофита, фаната-евангелиста).

А еще – гротескно-«синтетическая», одновременно шутовски-инфернальная и земная, даже низменная реальность, творимая гостями из ада, не то в туристском, издевательском и холодно-любопытствующем набеге, не то в заезде с инспекцией-инкогнито.

Наконец – надмирный, за гранью трехмерного бытия, недоступный живым, вечный мир Воланда и тех же Иешуа, Пилата, Левия, а потом, вроде бы, и мир Мастера с Марго, закончивших свой юдольный путь.

«Навсегда! Это надо осмыслить»: задержался на пороге сверхбытия Мастер. Но только автору – и нам, значит, – дано знать, что он с подругой, оказывается, заслужили в этой надмирности, несмотря на все земные страдания свои, не света, а разве что опиумной лжи – видимо, лучшего «навсегда», что может предложить ад… Впрочем, трех скреп, такого Левия-Марго-Ивана (и, добавим, Левия – подобия и антонима воландовской свиты), такой Москвы и такого Маргаритиного сна – вполне достаточно. Необходимо-достаточно.

А вся адски-карнавальная фантасмагория с ее фарсовой готикой и саркастически- сатирическим (где-то – и натужным) юмором, как и вся мощная, магически-гордая и торжествующе-лирическая музыка ночного последнего лёта с волшебным финишем, – не есть ли длящаяся на наших глазах безумная (безуспешная, обреченная) попытка-пытка: откреститься, отодвинуть, затенить, отменить, ЗАМЕНИТЬ ту финально-фатальную вечность-кошмар, отразившуюся на миг в пророческом сне, – как пробрезживали мельком воландовские свитские в зеркалах московских квартир.

Это адово видение, сон-эпиграф (он же постпиграф) всей истории, запрятанный в середину романа, тщательно замазываемый, гримируемый, заваливаемый бесконечными похождениями персонажей, похоже, так неотступно мучил автора, что он, окончательно запутав-затянув в неразвязываемый узел все четыре мира, словно не замечает бьющей в глаза (или наоборот – не замечаемой и нами?) несуразности сюжетного завершения, невозможной даже в виртуальной ассорти-реальности романа. Но, конечно, возможной, даже единственно возможной, – только в наших снах.

Ведь сам же описал настоящую смерть своих героев, не в третьей реальности, от обманного зелья Азазелло, а в земной, московской. Героини, мрачной, постаревшей от горя, так и не нашедшей, не дождавшейся сгинувшего любимого, – смерть в пустой комнате особняка (а за кадром там – и Наташа за дверью, и нелюбый муж в командировке, а в кадре – соглядатай-свидетель из другой реальности, Азазелло, пожелавший самолично проверить и убедиться: да, по их здешнему трехмерному физису «все в порядке», все по правилам, никакой мистики). Героя – смерть за стеной кельи бедного Иванушки, в соседней палате (и опять же больничную нянечку дал в свидетели). И сам же – в эпилоге – пишет об их бесследном исчезновении? В этой же московской реальности? Заставляет нас поверить, что и всамделишные «органы» удостоверили похищение «преступной шайкой», то бишь загадочную пропажу, – кого? Двух засвидетельствованных трупов? Больного, почившего при врачах в официальном супероборудованном бедламе? Супруги почтенного деятеля, скончавшейся в собственном доме, куда вот-вот должен вернуться муж?

Заигрался автор, запутался в своем лабиринте? Сам завяз в сотворенном им же диком мире-кентавре, не различая уже, не осознавая немыслимых взаимопрорастаний бреда и яви, как все мы никогда не ощущаем странностей мира наших снов – там, в них, изнутри, для нас естественного? Или хочет сказать, что, после визита Сатаны со товарищи, та четырехдневная «третья реальность» так проросла во вторую, что и эта, наша земная, ныне навсегда подтвердила свою сверхбредовую, архиабсурдную суть?

Или просто-напросто дает нам понять, как надо прочитывать его творение – с точки зрения литдрамжанров? Вот назвал любимый Булгаковым Гоголь свой роман – «поэмой». Вот и самой замечательной из своих пьес определил ведь сам Михаил Афанасьевич жанр ясно и прямо – «сны».

Так что все же эта антиномная двуреальность ухода героев из дольнего мира – не сознательно ли подкинутая последняя петелька невиданного узора, уже отпевально-несмешная арлекинада, последний вираж сна, лукаво-отчаянный пируэт мученической фантазии самопровидца-реалиста, для кого примириться, принять ту адски-вышнюю непреложность судьбы, назначенной от века мастерам, – СМЕРТИ подобно? То бишь – темному, грозному, чреватому неведомыми здесь, в юдольной яви, кошмарами, – СНУ? Ведь так, по толкованию Гамлета, это слово следует понимать?

----- ----- ----- -----

К ВЕНКУ-8

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.