Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

АНАТОЛИЙ КУЗМИЧЕВ ЮГО-ЗАПАД 10 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Спокойный злой голос Кати обжег его. «Гордая...» Он обернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу,

— Готовьте перевязочную,

 

Одновременно с началом немецкой артподготовки над северо-западной окраиной Бичке появились девять «юнкерсов». С тяжелым прерывистым гулом они шли на небольшой высоте, разбившись по звеньям. Зенитчики, стоявшие в выемке железнодорожного полотна, открыли густой заградительный огонь. В небе, затянутом дымкой, насквозь пронизанной золотым светом встающего солнца, один за другим стали расцветать черные вспышки разрывов. Самолеты поравнялись с передним краем бригады, и в воздухе засвистело. Над окопами повисло неподвижное слоистое облако дыма, за которым наблюдатели еле разглядели двинувшиеся по снежной целине немецкие танки.

Наблюдая за вражеской атакой, командир бригады все время думал о сыне. Сердце его дрогнуло и заныло старческой, давящей грудь болью, когда в молочной белесой дымке на горизонте он заметил медленно ползущие на восток «тигры». Танки сразу же открыли огонь. Они прошли пятьсот, семьсот, тысячу, тысячу триста метров, почти вплотную приблизившись к месту засад танкистов, а полк Гоциридзе молчал, словно не замечая их.

Стоявший рядом с командиром бригады Кравчук увидел, как тот, не отрываясь от стереотрубы, чуть-чуть закусил нижнюю губу. И в это мгновение сюда, на НП, донеслись первые выстрелы «тридцатьчетверок»...

Около десяти Гоциридзе доложил, что атака противника на участке его полка отбита. Враг оставил на поле боя пять машин, полк, поддержанный артиллеристами и пехотой, не потерял ни одной.

С тех пор прошло почти полтора часа. Натиск противника, бросавшего в бой эшелон за эшелоном, не ослабевал, и по всему Бичке продолжали рваться снаряды. Еще дважды отбомбились над передним краем «юнкерсы» и ушли, потеряв один самолет.

В половине двенадцатого Гоциридзе доложил, что его атакует новая группа танков и самоходок.

— Вижу,— ответил командир бригады.

— Разрешите контратаковать?

— Нет! Встречайте огнем из засад, маневрируйте гусеницами. Все!

— Товарищ гвардии полковник, первый батальон,— мальчишеским голоском доложил со своего места телефонист.

Мазников не глядя сунул микрофон радисту, взял трубку.

— Атакуют двадцать танков и пехота! — сквозь треск и свист прокричал на другом конце провода Талащенко.— Поддержите огнем!..

— Сейчас! — Мазников передал трубку начальнику артиллерии бригады.— По твоей части. Надо помочь.

Он снова прильнул к стереотрубе и замерзшими пальцами покрутил холодную головку маховичка. Нужно было посмотреть, что делается в районе «девятки».

— Седьмой! — басил позади начальник артиллерии.-Седьмой! Одной батареей, беглым, по квадрату тридцать шесть — семнадцать!..

Где-то очень близко разорвался снаряд. Вверх взметнулось облако черного дыма. Здание костела словно пошатнулось. Запахло порохом, гарью и кирпичной пылью.

— Угодил ведь, а! — нервно ухмыльнулся Кравчук, протирая глаза.— Метил-метил и все-таки угодил!..

Начальник артиллерии отдал трубку телефонисту.

— Теперь можно жить спокойно,— сказал он.— Два снаряда в одно место никогда не попадают... Закон!

Прислушиваясь к их голосам, командир бригады наблюдал за районом «девятки». Как и тогда, при первой атаке противника, оттуда доносилась частая, приглушенная расстоянием стрельба танков и самоходок. На снежном поле, ярко освещенном солнцем, вспухали бурые вспышки разрывов. Один «тигр» кружился на месте. Видимо, у него была разбита гусеница. Два — горели, и от них тянулся по ветру жирный черный дым.

«Полк потерь не имеет,— повторил Мазников слова командира «девятки».— Не имеет... Но ведь это было почти два часа назад! Лучше бы Виктор служил в другой части, на другом фронте. Было бы легче и мне и ему!»

Крохотный осколочек мины, разорвавшейся прямо перед амбразурой НП, поцарапал Талащенко кожу на лбу, и теперь батальонный фельдшер, сняв первую, не очень умело и торопливо наложенную Сашей Зелениным повязку, перевязывал командира батальона заново.

— Касательное... Можете считать, что вам, товарищ гвардии майор, здорово повезло,— сказал фельдшер, стягивая в узелок концы бинта.— Минимум сантиметр от смерти.— Он улыбнулся и начал застегивать свою объемистую сумку.— Не иначе, вас кто-нибудь крепко любит... Верная примета!

— Может, для кого-нибудь и верная, не знаю,—хмуро ответил Талащенко.

«Верная примета!» — с горечью повторил он про себя.

— Разрешите идти, товарищ гвардии майор? — вытянулся фельдшер.

— Иди, иди.

Фельдшер юркнул в узенькую низкую лазейку, и тотчас опять завибрировал его бойкий, развязный тенорок.

— А-а! С благополучным возвращеньицем! Очень рад за вас!

«С кем это он?» — прислушался командир батальона, осторожно надевая каску.

Зацепив головой за тонкие бревнышки перекрытия, кто-то неловко ввалился в тесный блиндаж НП и встал в проходе, не говоря ни слова. Желтые лучи заходящего солнца косо били в амбразуру, и, когда человек, пошатнувшись, попал в золотисто-дымный столб света, Талащенко узнал и не узнал его.

Это был Никольский. Но от его щеголеватости не осталось и следа. Лицо начальника штаба отекло и заросло, он тяжело мигал опухшими красными веками и наконец сделал правой рукой какой-то странный жест»

— Р-разреш-ш-шите долож-жить?

«В дым!» — понял Талащенко.

— Не разрешаю,— покосившись на дремавшего телефониста, негромко, но твердо сказал он.

Никольский вяло поморщился, пожал плечами.

— П-почему... разреш-шите узнать?

— Поговорим, когда проспитесь.

— А! Понимаю... Я выпил... Да. Ну и что? Ну и выпил! Может, последний раз...

— Пистолет! — сухо потребовал Талащенко.

— Пистолет? Э-э! Не выйдет! Я на пер-редовую пришел! Я должен бить немцев! — Никольский, шатаясь, подошел к нему вплотную. Его налитые кровью мутные глаза глядели холодно и жестоко.— Н-не выйдет, понимаешь? — Он поднял растопыренные пальцы к самому лицу комбата и захохотал.— Пистолет! Х-ха! А дулю в-видел?

Побледнев, Талащенко молча поймал его руку, стиснул ее, вывернул за спину и вытащил из расстегнутой кобуры Никольского новенький «ТТ». Сгорбившись, начальник штаба только охнул.

— А теперь спать! — сказал Талащенко.

— М-может, ты меня... п-побаюкаешь?

— Я тебе сейчас морду набью!

Никольский ухмыльнулся.

— А ты... это... ничего парень! Свойский!

— Спать, говорю! Иначе трибунал и штрафная рота!

— А ш-шуму не надо! Не надо шуму! Есть спать! Буду спать, буду!.. Я, знаешь, выиграл!.. Эти... пенги[5] ихние... Тыщи три. Ну и выпил. Вина достали, закусочки... Спиритус винис! «С-сердце к-красавицы...» — попробовал было запеть Никольский, но на втором слово затих, осоловело осмотрелся, покачнувшись, шагнул в темный угол, сел там на пол и откинулся к земляной стене.

— Спать! И никуда но выходить! — сказал командир батальона, толкнув ногой дверь блиндажа.

— Ладно, ладно! Только эт-то... не надо шуму!

Саша, болтавший о чем-то со связными в окопчике рядом с НП, увидев Талащенко, вскочил, как подброшенный пружиной.

— Пошли, Зеленин,— кивнул ему командир батальона.

Глубокий, с обвалившимися краями ход сообщения привел их на позиции первой роты, оборонявшей центр батальонного участка. Солдат почти не было видно, и до ответвления траншеи к окопам взводов комбату и его ординарцу навстречу попались только двое. Пригибаясь, они несли на носилках убитого или раненого, бережно укрытого шинелью, разорванной и залитой кровью. Буро-зеленый солдатский погон отстегнулся от пуговицы и, свисая, болтался в такт их тяжелым шагам. Талащенко и Зеленин молча посторонились, пропустили их.

На самом переднем крае, в стрелковых окопах, было тоже очень мало людей. Это удивило и испугало Талащенко. «Неужели так потрепаны все роты?»

— Где народ? — спросил он у появившегося в траншее Махоркина.

— Кроме боевого охранения все отдыхают, товарищ гвардии майор!

— Бельский... жив?

— Жив.

— Где он?

— Во втором взводе видел. Проводить?

— Идемте.

— Только тут по-пластунски придется, товарищ гвардии майор. Траншея завалена. «Тигр» малость поутюжил. Двоих засыпало, но быстро откопали.

Все трое перебрались через завал и опять оказались в ходе сообщения. Здесь солдат было уже побольше. Кое-кто курил, молча глядя перед собой усталыми глазами. Сержант в полушубке, сидя на корточках, перевязывал себе левую руку. Чуть подальше трое автоматчиков делили сухари.

Бельский, говоривший о чем-то с командиром второго взвода, заметив Талащенко, поднялся ему навстречу, припадая на левую ногу.

— Товарищ гвардии майор, рота приводит себя в порядок!..

— Добре, добре... Чего хромаешь-то?

— Да так, пустяки! Когда в контратаку пошли, меня обратно в окоп взрывной волной отшвырнуло... Упал неудачно.

— Потери большие?

— Подсчитываем, товарищ гвардии майор.

— А у противника?

— Посмотрите сами.— Прихрамывая, командир роты пошел по траншее вперед.— Вот отсюда хорошо видно. Только особенно не высовывайтесь...

Командир батальона остановился возле узенькой сквозной выемки в бруствере, прорубленной специально для наблюдения, посмотрел в сторону притихшего, невидимого противника.

У самого горизонта, в красно-багровых неподвижных тучах, сверкало заходящее солнце, и отблески зари окрасили снежное поле перед окопами в ало-кровавые с фиолетово-синим отливом тона. Продолговатыми пятнами чернели на снегу трупы убитых немецких солдат. Метрах в ста от окопов стоял «тигр». Из-за его башни тянулся густой столб черного дыма. Неподалеку горел второй немецкий танк. Поле было вдоль и поперек исполосовано широкими рубчатыми следами гусениц.

Талащенко обернулся к Бельскому:

— Сегодня же представляйте людей к наградам!

— Есть!

— Сколько танков уничтожила рота?

— Всего семь, товарищ гвардии майор! И вон еще два бронетранспортерчика, видите? Петеэровцы подбили.

Пригнувшись, в окоп из неглубокой боковой траншеи спрыгнул замполит батальона. Потопал ногами, стряхивая с сапог снег.

— Ты где пропадаешь? — спросил Талащенко.

— С утра был здесь. Сейчас — из тылов.

— Как там?

— Нормально! Никандров обед привез. Две машины боеприпасов.— Краснов помолчал.— Ласточкина со строевой запиской видел. Двадцать девять убито, шестьдесят четыре ранено. Не считая тех, кто не пошел в санчасть.

Гурьянов прислушался к знакомому голосу диктора, читавшего сводку Советского Информбюро, поднялся, повернул рукоятку радиоприемника.

Голос стал громче.

«...Ожесточенное сражение произошло также к западу от города Бичке. Бои неоднократно переходили в рукопашные схватки. Советские части выдержали натиск превосходящих сил противника и отбили его атаки. По неполным данным, в этом районе уничтожено более тысячи немецких солдат и офицеров, подбито и сожжено сорок вражеских танков и самоходных орудий, пять бронемашин и одиннадцать бронетранспортеров...»

Полковник Заславский, стоявший около стола над развернутой картой, тоже прислушался.

— Кажется, и нас не забыли.

— Да,— сухо ответил командир корпуса.—И пока это только цветочки!..

Генерал был не в духе. Он молча дослушал сводку, выключил приемник, вернулся к столу.

— Так. Дальше!

— В соответствии с вашим решением противотанковый резерв сегодня ночью будет переброшен в район высоты 161,0 с таким расчетом, чтобы он мог в любой момент выйти на все танкоопасные направления — и у Бичке, и у Мани, и у Жамбека...

— Приказ отдан?

— Час назад.

— Потери на сегодняшний день?

— Вот данные ПНШ-4[6].

— Свежие?

— На двадцать два ноль-ноль.

Гурьянов взял поданный ему листок, придвинувшись к лампе, просмотрел цифры.

— Землей-матушкой пренебрегать стали! Привыкли наступать. А надо и обороняться уметь. Вырыли окопчики по колено и думают в них танки встречать! А танкисты? Ни одного капонира, все за деревьями да за домами... Пишите боевое распоряжение от моего имени и немедленно передайте всем командирам частей.

Начальник штаба раскрыл полевую книжку, но, видя, что Гурьянов не садится, тоже остался стоять.

— Садитесь и пишите.— Генерал зашагал вдоль стола, перебирая левой рукой потускневшие пуговицы старого кителя.— Отмечаю низкое качество инженерных работ в следующих частях...

Карандаш Заславского забегал по шершавой бумаге полевой книжки. Начальник штаба писал, не поднимая головы, па ходу оформляя мысли командира корпуса в строгую форму приказа.

— Дальше. В ряде артиллерийских и минометных подразделений нет орудийных окопов, земляных ниш для укрытия личного состава и хранения боеприпасов. Все это приводит к излишним потерям и повреждению боевой техники. Приказываю: к шести ноль-ноль седьмого первого сорок пятого полностью дооборудовать стрелковые окопы и огневые позиции артиллерии и минометных подразделений в полном соответствии с требованиями наставления и учитывая характер местности! Инженерное оборудование позиций должно быть рассчитано на длительное огневое воздействие артиллерии противника, на бомбардировку с воздуха и на утю... Есть такое слово — «утюжение»?

Заславский сверкнул стеклами пенсне:

— Может быть, лучше написать так: и на случай прорыва танков противника?

— Ладно! Пишите! Поймут. Материал для указанных работ изыскать на месте! Об исполнении донести к семи ноль-ноль. Все!

Начальник штаба ушел, и генерал снова начал рассматривать карту.

Бичке... Мань... Жамбек... Алые подковки, аккуратно вычерченные кем-то из оперативников, прерывистой цепочкой тянулись чуть западнее этих населенных пунктов, обозначая наш передний край. Почти параллельно им, но еще западнее, синим карандашом были нанесены позиции немецких войск, номера дивизий, бригад, полков, отдельных батальонов. Их правый фланг уперся в Дунай западнее Эстергома, левый — обогнул Секешфехервар, удерживаемый нашими частями. Две синие стрелы — два направления главных ударов врага: одна из них нацелилась на Эстергом, другая — на Бичке. Отсюда к Будапешту тянутся узенькие красные ленточки шоссейных дорог. Лучшего и более близкого пути к цели для танков «Тотенкопфа» и «Викинга» не сыщешь.

Гурьянов распрямился, посмотрел па часы. Было уже начало второго. «Надо поспать. С шести утра на ногах». Он накинул на плечи шинель, прикрутил лампу и вышел.

На улице его сразу обдало снежной свежестью ночи. Под сапогами скрипнуло. Гурьянов сделал несколько шагов и остановился. Дом, где была его квартира, находился рядом с оперативным отделом, но командиру корпуса почему-то не захотелось сразу туда идти. На улице было хорошо и тихо. Падал редкий лохматый снежок, и крыши деревушки с названием Алчут, словно по ступенькам спускавшейся к шоссе, смутно белели в ночной тьме среди голых черных деревьев.

Гурьянов постоял минут пять, с наслаждением вдыхая морозный воздух, послушал тишину, которая, как он чувствовал, не предвещала ничего хорошего, и медленно, тяжелым, усталым шагом пожилого человека побрел к себе.

Седьмого января с утра до поздней ночи командир корпуса опять мотался по частям и всюду видел одну и ту же картину: ожесточеннейший, беспрерывный, порой даже какой-то безрассудный натиск вражеских войск. Эсэсовские дивизии по трупам собственных солдат рвались вперед. Натыкаясь на огонь артиллерии и танковых засад, неся большие потери от круживших над передовой ИЛов, они на время отходили, меняли направления ударов и снова поворачивали на восток, не теряя надежды пробить брешь во встреченном ими противотанковом барьере.

Лишь после одиннадцати, когда Гурьянов вернулся на командный пункт корпуса, бои западнее Бичке, Мани и Жамбека чуть поутихли. Отпустив машину и приказав шоферу, радисту и автоматчикам поесть и немедленно ложиться спать, генерал прошел к себе на квартиру, умылся и, попросив у повара чаю, включил радио.

Диктор уже дочитывал сводку Информбюро.

«... В Венгрии наши войска оставили город Эстергом... »

 

Уже неделю Пфеффер-Вильденбрух не видел дневного света: его штабом, его квартирой, его спальней были полупустые гулкие отсеки старинных подвалов в королевском дворце на Замковой горе. Здесь было тихо. Под крутыми сводчатыми потолками горели яркие электрические лампочки, штабные офицеры двигались бесшумно, как призраки. Но эта холодная, залитая ровным светом тишина очень часто казалась ему тишиной могилы. Генерал не был пессимистом, и когда в первый день нового года Бальк шифрованной радиограммой известил его о том, что готовится прорыв к окруженному Будапешту, что этой операцией будет руководить «лично фюрер» и что срок «освобождения» — третье января, он не удивился. Так, по его убеждению, и должно было быть.

Однако третьего января Бальк отодвинул срок своего вступления в Будапешт на неделю. Вильденбрух поверил и этому. Но сегодня уже девятое января, уже два часа пополудни, а с внешним миром никакой связи. Вот уже третьи сутки, уже третьи сутки не слышно на западе шума боя!

Наверху, на юго-восточных, восточных и северо-восточных окраинах Пешта советские войска занимали по сотне кварталов в день. Сегодня они взяли танкостроительный завод «Гофхер Шранц» — вместе с танками, которые находились там на ремонте. Сегодня же в их руках оказались и нефтеперегонный завод, и городской район Пештсентэржебет, и, что ужаснее всего, главный ипподром, бывший очень удобной по обстановке посадочной площадкой для транспортных самолетов.

В городе голод, бандитизм, мародерство. Среди солдат — тысячи недовольных, готовых при первом удобном случае поднять руки. Правда, есть приказ расстреливать на месте каждого, кто выражает сомнение в скором прорыве кольца извне и распространяет панические слухи. Но не будешь же расстреливать солдат сотнями, когда дороги единицы!..

Венгерское правительство, удравшее в Шопрон, даже не отвечает на радиограммы. Генерал Хинди послал им какой-то ультиматум. Но ведь это смешно! Если ничего не может сделать целая армия, 6-я армия Балька с ее танковыми и пехотными дивизиями, то что сделает этот бывший майоришка Салаши? За неделю 6-я армия продвинулась очень мало, взятие Эстергома — ее единственный успех. Но от Эстергома до Будапешта около сорока километров, и этот путь проходит не через открытое поле, а через позиции русских войск!..

Вечером Вильденбрух вызвал к себе Ульриха фон Дамерау, показал рукой на кресло перед столом, устало сказал:

— Пишите. Я продиктую радиограмму командующему армией.

Адъютант сел, достал из нагрудного кармана мундира ручку.

— Пишите,— повторил Вильденбрух. — В течение трех суток вас не слышу. В отчаянии, так как все время нахожусь под угрозой смерти...

Дамерау поднял голову. Словно не заметив этого его движения, Вильденбрух продолжал:

— Делаем все, чтобы поддерживать связь. Положение отчаянное. В Офен Штолили Пешт русские заняли новые районы. Рейхплац, на котором приземлялись самолеты со снабжением, занят. Венгерское командование направило Салаши ультиматум о том, что не позднее сегодняшнего дня нужно что-либо предпринять, так как больше держаться невозможно... Необходимо кардинальное решение...

Ночь прошла в ожидании. Радиостанции были все время включены на прием. Но Бальк и заменивший Фриснера новый командующий группой армий «Юг» генерал от инфантерии Велер, казалось, забыли о Будапеште и о тех ста восьмидесяти тысячах своих офицеров и солдат, которые все еще надеялись на спасение, заросшие, голодные, оборванные, остервенело огрызались на каждый удар советских войск. Огрызались, но отходили, отходили и отходили к дунайским мостам, к центру Пешта, прятались в лабиринтах городских подземелий, не в состоянии устоять против давившей на них силы.

Утром, когда Пфеффер-Вильденбрух стоял в своем каменном кабинете перед планом Будапешта, рывком отворив тяжелую, обитую железом дверь, вошел фон Дамерау,

— Радиограмма от генерала Балька.

Вильденбрух сдержал себя, чтобы не выказать перед адъютантом ни волнения, ни радости, ни тревоги. Лицо генерала, когда он взял поданный ему небольшой плотный листок бумаги, было бесстрастно-спокойным.

Бальк сообщал, что согласно новому оперативному плану части 4-го танкового корпуса СС под командованием генерала войск СС Гилле нанесут удар на новом направлении — между Секешфехерваром и Замолью и должны соединиться с войсками Пфеффер-Вильденбруха к исходу дня тринадцатого января...

Мехбригада полковника Мазникова вместо с другими частями корпуса получила приказ занять оборону севернее Секешфехервара, на участке господский двор Дьюла — высота 214 — Замоль. Позиции стоявших здесь советских войск с утра одиннадцатого января атаковали три танковые дивизии и кавалерийская бригада противника.

Ночью батальон Талащенко сдал сбой участок и погрузился на машины. Колонна вытянулась головой на юг. Подняв воротники полушубков, молча сидели в кузовах грузовиков дремлющие солдаты. В центре и на северной окраине Бичке рвались мины. С передовой доносились редкие выстрелы, клокотанье пулеметов. Озаряя желтым заревом ночное небо, как вчера, как и все эти ночи подряд, одна за другой над развороченными черными снегами взлетали осветительные ракеты.

— Двигай, Федько! — хмуро сказал Талащенко, садясь в свой потрепанный «виллис».

«Здесь, кажется, немцы выдохлись. А там? Видно, опять попадем в самое пекло»,

— Т-так,— пробормотал Авдошин, задрав голову.— Рама появилась. Значит, опять полезут.— Он свернул папироску, протянул кисет Махоркину, который снаряжал запасную обойму для своего ТТ.— Закуривайте, товарищ гвардии лейтенант.

Командир взвода сунул пистолет в кобуру.

— Давай потянем, пока тихо.

Из тылов батальона ударили вдруг орудия, и над траншеей, пролетая в сторону противника, прошелестел первый снаряд.

Махоркин, с ярким авдошинским кисетом в руке, наклонил голову, прислушался. Лицо лейтенанта стало серьезным, и это совсем не шло к его полыхающим от мороза щекам и быстрым мальчишеским глазам с длинными темными ресницами.

Снаряды переброшенных на этот участок артиллерийских дивизионов рвались в стороне двух проселков, подходивших к шоссе Секешфехервар — Замоль, и где-то за горизонтом, скорее всего в местах предполагаемых огневых позиций вражеской артиллерии.

Противник ответил почти сразу. Разрывы тяжко сотрясали землю, опять перед брустверами и между ходами сообщения с лязгом заухали мины.

Пригнувшись, Махоркин достал из кармана полушубка свисток. Над окопами взвода пронеслась пронзительная длинная трель. Это был сигнал: «Внимание! По местам!»

Сгорбившись под тяжестью деревянных ящиков с противотанковыми гранатами, в траншее появились Бухалов, Гелашвили и еще двое солдат. Последним, тоже с ящиком, шел старшина Добродеев.

Гелашвили бережно опустил ящик на землю, повернулся к командиру взвода, доложил:

— Приказание выполнено, товарищ гвардии лейтенант! Доставили. И вот еще товарищ гвардии старшина помог.

— А она ка-ак ахнет! — хохотнул вдруг Бухалов.— Потом опять ка-ак ахнет!..

— Кто? — спросил Авдошин.

— Да мина ж, товарищ гвардии сержант! Совсем р-рядом. Перед г-глазами. Я думал, конец света...

В воздухе, прямо над головой, зазвенел тонкий нарастающий свист. Бухалов охнул и с разинутым ртом плашмя шлепнулся на дно траншеи. Остальные присели.

Резкий короткий взрыв был гулок и оглушителен, как близкий удар грома. Зажужжали осколки. Вдоль траншеи метнулась упругая, плотная волна воздуха. В ушах заныло от тупо давящей боли. Край траншеи обвалился, и над тем местом, где только что разорвалась мина, медленно поднимаясь, таяло серое облако дыма.

Отряхиваясь, как-то виновато улыбнулся Добродеев, Махоркин осматривался по сторонам. Отар Гелашвили, стоя на коленях, тряс за плечо Бухалова.

— Подъем! Кончай ночевать! Э, дорогой, подъем!..

—А?! — осоловелыми глазами посмотрел на него Бухалов.— Мимо, да? — Он сел, ощупал себя, потрогал зачем-то свои уши, глуповато ухмыльнулся.— Ох, черт! Чего это он ко мне привязался?

— Надо было покороче родиться,— сказал Авдошин.— А то вон какой вытянулся! Фриц тебя сразу засек. Думал, что генерал.

Бухалов обиделся:

— Вытянулся! Генерал! Тут пока генералом станешь, сорок раз накроешься...

— Тихо! — оборвал его Махоркин.

Сквозь грохот разрывов из-за бруствера донесся тяжелый, густой гул моторов. На левом фланге кто-то пронзительно закричал:

— Танки!

— Танки с фронта! — повторило несколько голосов в разных местах траншеи.

Детское выражение разом исчезло с лица командира взвода. Его синие глаза потемнели, и в них вспыхнули властные огоньки, Покрытые пушком щеки медленно заливала бледность.

— К бою!..

На роту Бельского противник бросил девять танков с десантом автоматчиков. Их поддерживала пехота. В воздухе снова засвистели крыльями «мессера». Один «тигр» был уже подбит артиллеристами. Накренившись, он остановился, но продолжал стрелять. Сидевшие на его брони автоматчики скатились в снег и, укрываясь за другими танками, пошли вперед по отлогому, заснеженному скату высоты.

От нервного напряжения Авдошина затрясло, как в приступе малярии. Он оглянулся на Добродеева, который вытаскивал из ящика противотанковые гранаты. «Ну что, старшина, дело-то хреновое?»

Длинная пулеметная очередь стриганула по самому гребешку бруствера. Вспыхнули фонтанчики снежной пыли, в окоп посыпалась земля. Вторая очередь пришлась значительно выше. Злые, светящиеся красным шмели пуль глухо шикнули над головой помкомвзвода.

Приложившись к автомату, Авдошин выглянул за бруствер, и у него захолонуло сердце: по склону, упрямо перебирая поблескивающими гусеницами, ползли три немецких танка. Очерченный белым крест и опознавательный знак были ясно видны на башне одного из них, того, что развернул свое орудие влево. За танками, стреляя перед собой из автоматов, карабкалась вверх пехота. И «тигры» и пехотинцы казались неуязвимыми. Как призраки, проходили они через дымы минных разрывов, в переплетении пулеметных трасс, и эта их кажущаяся неуязвимость была страшнее их самих.

Помкомвзвода дал несколько очередей по автоматчикам. По ним же стреляли справа и слева. Кто-то из соседей уже швырнул противотанковую гранату. Упав на снег, она покатилась вниз и взорвалась около машины, шедшей в центре. К небу взметнулся серый столб земли. Несколько немцев свалились замертво, но «тигр», продолжая стрелять из пулеметов, прошел сквозь дым и, качнувшись, миновал минную воронку.

Авдошин стиснул рукоятку противотанковой гранаты, прижался к стене окопа слева от Добродеева, стрелявшего и стрелявшего из автомата, и стал ждать.

Танк шел под небольшим углом. В рыхлом снегу почти не было видно его гусениц. Тяжелая листовая броня прикрывала медленно вращающиеся катки.

Рядом с бруствером, ослепив помкомвзвода оранжево-голубым пламенем, грохнул снаряд. Авдошина отшвырнуло в окоп, тяжело ударило о земляную стену. В глазах потемнело, заложило уши, внутри словно что-то оборвалось.

Когда он очухался, «тигр» был уже метрах в пятнадцати слева. Медленно перебирая одной гусеницей, он деловито утюжил чей-то окоп.

«Бухалова накрыл! Леньку Бухалова!..»

Неожиданно кто-то высокий, в одной гимнастерке, с шинелью в руках вскочил на броню танка. Авдошин узнал Отара Гелашвили. «Что он делает!»

Не обращая внимания на стрельбу, Гелашвили аккуратно прикрыл шинелью лобовую часть башни и, спрыгнув вниз, скатился в полузаваленный землей окоп.

«Смотровые приборы закрыл... Ослепил...»

«Тигр» вздрогнул, дернулся вперед, разворачивая башню то в одну, то в другую сторону, сполз с окопа. И тотчас же в окопе поднялся Бухалов. Без каски, грязный, обсыпанный землей и снегом. По его щеке текла кровь, маскхалат был разодран. Что-то остервенело прокричав, он широко замахнулся, швырнул противотанковую гранату и сразу упал сам. Граната ударилась в железную решетку жалюзи над мотором в кормовой части «тигра», подпрыгнула и взорвалась.

В окопе снова поднялся Бухалов и одну за другой швырнул две гранаты под низко сидящее днище машины...

Встали в рост и снова пошли прямо на роту залегшие было от пулеметного огня немецкие автоматчики. Редкими цепями они облепили весь скат высоты, стягиваясь к ее продолговатому, развороченному снарядами гребню.

Помкомвзвода прижался щекой к холодному прикладу автомата и дал длинную очередь. Рядом размеренно и спокойно бил по немцам Добродеев. Но они ползли и ползли, вставали, падали, бежали вверх, перепрыгивая через убитых, и казалось, что цепям атакующих не будет конца.

Обходя пологую высотку далеко в стороне противника, перед батальоном появилась новая группа вражеских танков.

— Андрюша! Видишь? — крикнул помкомвзвода Добродееву.

— Вижу, Ваня!.. Четырнадцать... Королевские, гады!

«Тигры» шли спокойно, уверенные в своей неуязвимости.

Заволакивая их дымом, на поле взметнулось несколько разрывов. За бруствером послышались нестройные гортанные выкрики, россыпь автоматных очередей. К окопам в полный рост бежали эсэсовцы. Они были уже метрах в пятидесяти, когда с левого фланга батальона по их разрозненным цепям кинжальным огнем ударили станковые пулеметы.

«А справа?»

Справа к стыку двух батальонов ползли теперь только девять «королевских тигров». Остальные развернулись влево. Им навстречу со стороны Замоли, взметая белые тучи пыли и часто стреляя с коротких остановок, выходили по снежной целине «тридцатьчетверки» и самоходные орудия «САУ-100».

Авдошин снова дал очередь. Стреляя, он видел только четко очерченный овал намушника и черный столбик мушки, дрожащей между плечиками прорези. Он ловил на этот столбик расплывчатые шатающиеся фигуры бегущих к окопам немцев и не снимал пальца со спускового крючка. Каска его сбилась на затылок, вспотевшие волосы темными клочьями прилипли ко лбу, по скуле от легкой царапины (задел комок мерзлой земли) текла кровь.

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.