Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

АНАТОЛИЙ КУЗМИЧЕВ ЮГО-ЗАПАД 11 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

— Нич-чего, гвардия! Нич-чего! Наша все равно возьмет! Натрынкались же, гады! Такой дух, аж закусить хочется! Погодите, мат-ть вашу.., Сейчас потрезвеете! Сейчас!...

 

Опасаясь, что противник может прорваться и смять пехоту, командир бригады приказал полковнику Гоциридзе атаковать танковую группу немцев во фланг всеми наличными силами полка.

Через три минуты рота Мазникова, в составе которой из-за недостатка машин была теперь и новенькая, совсем не потрепанная «тридцатьчетверка» Казачкова, покинула опушку небольшой реденькой рощицы на юго-западной окраине Замоли.

Первым немцев заметил Снегирь.

— «Орел»! «Орел»!—услышал Виктор в наушниках его торопливый, прерывающийся голос.— Вижу противника. Ориентир — четыре, левее — пятьдесят!..

Шестидесятивосьмитонные громадины «королевских тигров» с длинными стволами орудий медленно двигались в редких клочьях слоистого сизого дыма перпендикулярно боевому курсу роты. Виктор приказал увеличить скорость и, подходя к противнику как можно ближе, бить бронебойными по ходовой части.

— Овчаров! Андрюша! — раздался в наушниках озорной, веселый голос Казачкова.— Не спеши, уступи мне первого...

Овчаров угрюмо ответил:

— Бери.

Неожиданный удар с фланга в открытый борт обескуражил противника. «Тигры» не успели развернуть орудий, как второй снаряд Казачкова разворотил левую гусеницу головной машины. В центре группы задымил и закружился на месте еще один «тигр».

— Молодец, Костя! — крикнул Мазников.

— Горжусь вашей высокой оценкой, товарищ комбриг! — немедленно отозвался Казачков.

Оправившись от первого натиска, танки противника разделились на две группы. Первая рванулась к окопам мотострелковых батальонов, вторая, угрожающе разворачивая тяжелые орудийные башни, пошла навстречу роте Мазникова.

И все-таки противник не выдержал. Быстрые поворотливые «тридцатьчетверки», легко маневрируя среди неуклюжих «королевских тигров», поддерживая друг друга огнем, атаковали дружно, и три из пяти немецких танков, еще не потерявшие способности двигаться, стали отходить, выбрасывая дымовые шашки.

— Преследовать! — приказал Мазников и, переключившись на внутреннее переговорное устройство, приказал Свиридову чуть сбросить газ. Надо было немножко отстать, чтобы видеть весь боевой порядок роты.

Отсутствие «шестерки» — машины Казачкова — Виктор обнаружил не сразу и не сразу в это поверил.

— «Шестая»! «Шестая»! — подключился он к рации.— Тебя не вижу! Костя, отвечай! Не вижу тебя!..

Но в наушниках лишь тревожно потрескивала тишина. Потом все-таки, словно откуда-то издалека, донесся пронзительный и чистый голос радиста из экипажа Казачкова:

— «Орел»! «Орел»! Я—«Шестая»... Перебита гусеница. Сменим звено, догоним... Догоним!..

Осколки никого не задели. Снаряд упал с противоположной стороны танка, метрах в двадцати от машины.

Казачков поднял голову:

— Дурак, залетел! Давайте, гренадеры, поторапливаться!

Второй снаряд разорвался уже не справа от танка, а слева. Казачкову это не понравилось. Было слишком похоже на пристрелочную вилку.

Третий немецкий снаряд шлепнулся перед самым танком, когда Казачков, его механик-водитель и заряжающий уже закрепляли последний болт на отремонтированной гусенице. Пламя разрыва плеснуло в глаза, и стена упругого воздуха сшибла с ног всех троих.

Очнувшись, Казачков увидел над собой бурое, медленно тающее облако. Левую ногу жгло. Рядом неподвижно, маленький, как ребенок, съежившись в комок, лежал заряжающий. Прислонившись спиной к каткам, судорожно поводил окровавленным плечом механик-водитель. Потом Казачков заметил радиста. Лежа на боку, в двух шагах от командира танка, он торопливо выбрасывал из своей полевой сумки на снег какие-то тетради, полотенце, красную мыльницу, книжку.

«Зачем он это делает?» вяло подумал Казачков, не сразу догадавшись, что радист ищет перевязочный пакет.

— Вася, друг! — с трудом приподнялся на локте Казачков.— Дымовую шашку... Скорей! И Мазникову передай... Вот черт! — Он снова упал, натужно вытянулся, дернул неожиданно отяжелевшей головой и, увидев под собой почерневший, окровавленный снег, потерял сознание.

Случилось все очень просто. Неподалеку ахнула немецкая мина, помкомвзвода швырнуло вдоль траншеи, шлепнуло об стенку — да так, что посыпалась земля. Авдошин крякнул, хотел в сердцах матюгнуться и не смог: все вокруг как-то сразу стихло и потемнело.

Привела его в себя острая боль в левой руке. Рукав шинели между локтем и кистью разорвало осколком, клочья гимнастерки и нательной рубахи были залиты кровью. Незнакомый лейтенант с узенькими погонами медика разрезал рукав ножом, а толстая девица в чине старшины (лейтенант называл ее «товарищ Славинская») быстро и ловко перевязала руку.

Авдошин понял, что он в санчасти.

«Вот это номер! Если в медсанбат отправят, тогда прощай, батальон! А мне такая штука не подходит!»

Совсем недалеко, за гребнем овражка, били пулеметы и потрескивали автоматные очереди. Авдошин с тоской поглядел в ту сторону, прислушался и решил: пока не поздно, надо удирать. «Вечером же партсобрание намечается! Замполит объявил. Если, конечно, фрицы не помешают. Специально пришел во взвод, предупредил, чтоб я был готов».

Помкомвзвода кое-как свернул самокрутку, прикурил, затянулся несколько раз, глубоко и жадно, и поднялся с соломенной подстилки.

— Спасибочко, сестрица, за вашу заботу и внимание! — как можно мягче улыбнулся он Славинской.— Мне уже пора.

Та даже порозовела от изумления,

— То есть как это пора?!

— Домой, сестрица, домой! В роту!

— А кто это вам разрешит?!

—А какое тут разрешение надо? Дело добровольное. Так что — до свиданьичка!

Козырнув оторопевшей Славинской, Авдошин круто повернулся и пошел вдоль оврага.

— Вы почему здесь? — спросил, увидев его, Махоркин,— Вас отпустили?

Авдошин встретился с его синими ясными глазами, понял, что соврать не может, и опустил голову.

— Сам я, товарищ гвардии лейтенант, себя отпустил. Что мне там, в санчасти, делать-то? Помру я в этих медсанбатах с тоски!..

— Идите обратно! — сухо сказал командир взвода. — Думаете, что без вас мы тут все пропадем?

— Не пропадете, товарищ гвардии лейтенант, это я знаю, — голос Авдошина звучал угрюмо и глухо. — Только никуда я из нашей роты не пойду!

— Вылечат вам руку — и вернетесь.

— Она и здесь вылечится, товарищ гвардии лейтенант! Ерунда же, левая! На мне как на собаке!..

— А я приказываю вам уйти в санчасть! — прикрикнул командир взвода. — И без документа об излечении я вас обратно не приму!

Помкомвзвода снова посмотрел в синие, похолодевшие глаза Махоркина и повторил:

— Никуда я из нашей роты не пойду!

Обиженный и разозленный, командир взвода куда-то ушел, а Авдошин вернулся к своему отделению. Но покоя для него уже не было. Начались, как потом говорил он сам, «терзания совести и души». Все можно было сделать проще, спокойней. Махоркин наверняка понял бы его. «И надо ж мне, дураку! Полез в бутылку! Объяснил бы по-человечески. А теперь вот, как по-научному говорится, конфликт. Очень гвардии лейтенант обиделся! »

В пустом орудийном окопе, где должно было состояться партсобрание, появились Краснов и старшина Добродеев. За ними, пригибаясь, шел Махоркин.

— Все? — спросил у Добродеева замполит.

— Все. Остальные больше никогда не придут, — хмуро ответил старшина.

Он расстегнул полевую сумку, достал из нее тетрадку, перелистал, потом вытащил еще какие-то бумаги.

— У нас на учете состояло семнадцать членов партии и два кандидата. На собрание пришли восемь человек. Командир роты гвардии старший лейтенант Бельский вызван в штаб батальона, шесть коммунистов погибли, четверо — ранены, сейчас в санчасти... Будем собрание открывать?

— Открывать!

Авдошин тайком взглянул на Махоркина, и желая и боясь встретиться с ним глазами. Тот сидел на земле, у стены окопа, обхватив колени руками и глядя прямо перед собой. Помкомвзвода вздохнул.

— На повестке дня,— сказал Добродеев,— один вопрос — прием в партию. У нас было подано пять заявлений. Три — принять в члены партии, два — в кандидаты. Разбирать будем только два. Сержант Ячменев, подавший заявление о приеме в партию, сегодня погиб в бою смертью героя. Кравченко и Максименя — ранены, находятся в санчасти. Будем разбирать Авдошина... гвардии сержанта Авдошина и красноармейца Садыкова. Товарища Авдошина рекомендуют в кандидаты партии гвардии лейтенант Волобуев, гвардии старшина Никандров и гвардии сержант Приходько... Товарищ Авдошин, расскажите свою биографию.

Настороженный официально-деловым тоном старшины, помкомвзвода встал, хотел даже снять ушанку.

— Можно сидеть, сержант,— сказал Краснов, прислушиваясь к возникшей на передовой перестрелке.— А то чем черт не шутит — начнет обстреливать...

Авдошин присел на корточки, рукой стряхнул со лба капли пота.

— Родился я, значит, в четырнадцатом году, отец был батрак, а мать ему помогала...

Махоркин улыбнулся.

— Всего нас было четыре брата и две сестры. Кончил в школе пять групп, потом коллективизация началась, в колхоз пошел, работал с отцом и с братьями. Поначалу коней пас, потом меня в кузню взяли. Действительную службу отслужил, женился, значит... Ну, а потом война. По мобилизации воюю. Призван двадцать пятого июня. Все время в этой части. Под Ельней сюда прибыл. Сперва, до ранения, в разведроте был, ну а теперь — сами знаете. Вот и все.

— Вопросы будут? — оглядел сидящих в окопе Добродеев.

— Какие, старшина, вопросы! Знаем как облупленного!

— Кто хочет выступить?

Поднялся Приходько, сказал, что знает Авдошина почти два года, воюет этот человек отважно, привел много «языков», он, Приходько, смело дал ему рекомендацию и сейчас предлагает принять.

Взял слово командир взвода.

— Знаю я товарища Авдошина еще мало, двух недель нет. Мне лично он по душе и как солдат, и как человек. Только вот насчет дисциплинки должен построже с себя требовать. А в партию Авдошина, по-моему, принять можно. Он достоин. А если какие ошибочки будут, поможем и потребуем.

— Поступило предложение принять,— заключил Добродеев.— Кто — за? Единогласно...

После обеда, вдоволь накурившись у себя в окопе, Авдошин пошел искать Махоркина.

На передовой стояла тишина. Были предвечерние синие сумерки. Начинало морозить. Кое-где изредка постреливали, в тылу батальона глухо рокотали танковые моторы. Над головой, невидимые, прошли на Будапешт немецкие транспортные самолеты.

Командир взвода сидел в окопчике, по-турецки поджав ноги, и ел гречневую кашу с тушенкой.

— Приятного аппетита, товарищ гвардии лейтенант! — сказал Авдошин.

— Спасибо. Вы обедали?

— Обедал, товарищ гвардии лейтенант.

Махоркин что-то промычал полным ртом и стал выскребать котелок.

— Товарищ гвардии лейтенант, разрешите сегодня ночью «языка» привести?

— Какого «языка»?

— Ну... немецкого.

— А-а! — Махоркин оставил пустой котелок и аккуратно вытер платком губы. — Понимаю. Но я никакого приказа на поиск не получал.

— Жалко! А то можно было бы «языка» доставить. У меня что-то, извините за выражение, руки чешутся.

— Да вы же ранены, Авдошин! О каком «языке» речь!

— Это — ранен? — помкомвзвода презрительно глянул на разрез в рукаве шинели, сквозь который белел туго намотанный бинт. — Чепуха, товарищ гвардии лейтенант! Детская царапина! Хоть бы рана как рана! А то так... Стыдно сказать. Только одни неприятности из-за нее. И с вами вот тоже... не поладили малость.

— Последний раз, конечно?

— Точно, товарищ гвардии лейтенант! Первый и последний! Уж вы поверьте моему слову.

— Ладно, поверю.

— Ну... Спасибочко вам!

Когда почти совсем стемнело, на переднем крае появились двое военных. Они вышли из бронетранспортера, остановившегося в лощинке на западной окраине Баклаша, и, спросив у одного из встреченных ими солдат, где штаб первого батальона, дальше пошли пешком.

Впереди шагал невысокий полный человек в бекеше и в папахе, чуть позади — подтянутый и стройный, пружинящим легким шагом шел второй в перехваченном ремнями полушубке.

У входа в землянку, прилепившуюся к длинному сгоревшему сараю, их остановил часовой:

— Стой! Кто идет?..

Оба остановились.

— Здесь Талащенко? — спросил перехваченный ремнями офицер.

В ответ на это часовой скомандовал «Кругом!» и щелкнул предохранителем автомата.

— Я Гурьянов,— сказал тот, что шел впереди.— А это мой адъютант старший лейтенант Ибрагимов.

— Никакой Гурьянов приказано не пускать. Ибрагимов тоже.

— Командира корпуса не пускать? — улыбнулся генерал.

— Кру-гом! Не разговаривай!

Генерал усмехнулся и пожал плечами. Ничего не поделаешь, часовой охранял свой пост. Но Ибрагимов уже закипал.

— Ну будет тебе!.. Ох, парень, влетит тебе! Где разводящий?

— Кругом, сказал!

Талащенко, проснувшийся от громких голосов у входа в землянку, спросонья не сообразил, что происходит. А когда до него дошло, просто ужаснулся. «Перестарался, Садыков! Перестарался, черт отчаянный!..»

— Кругом! Стрелять буду! — прикрикнул наверху Садыков.

Ему ответил окающий волжский говорок генерала:

— Понятно... Понятно...

Командир батальона бросился к двери.

— Отставить, Садыков! Пропустить!

— Есть пропускать, товарищ гвардии майор!

Гурьянов неторопливо прошел в землянку, сел на какой-то ящик возле стола с коптящей свечкой-плошкой, и его светлые глаза остановились на Талащенко.

— Хорошо, гвардии майор! Хвалю! И тебя хвалю, и твоего солдата... Ну-ка позови его!

Вызванный комбатом Садыков, сбежав по ступенькам, щелкнул каблуками, впился взглядом в генеральские погоны, тускло отсвечивающие большими звездами.

— Гвардии красноармеец С-садыков прибыл п-по вашему приказанию!

— Хорошо службу несешь, красноармеец Садыков.

— Служим Советскому Союзу!

— Ибрагимов! — повернулся генерал к своему адъютанту.— Благодарность в приказе и звание младшего сержанта. А ты, младший сержант, иди. Продолжай службу. До свиданья!

Козырнув, Садыков опять щелкнул каблуками, робко подержался за протянутую генералом руку и вылетел наружу.

— Ну, гвардии майор, еще сутки на своей двести четырнадцатой выдержишь? — суховато спросил командир корпуса.

— Выдержу, товарищ генерал.

— Честно? Или другое сказать боишься?

— Честно! Только прошу помочь артиллерией.

— Помогу. А теперь веди к своим, прямо на двести четырнадцатую. Кто у тебя там?

— Рота гвардии старшего лейтенанта Бельского.

— Знаю, знаю. Как раз видеть хотел.

Ибрагимов поднялся первым и широко распахнул дверь землянки. Из тьмы пахнуло морозным холодком. Где-то далеко встрепенулся и тотчас же смолк пулемет.

Солдаты на позиции спали где и как попало. На дне траншей, скрючившись в уголках стрелковых ячеек, на патронных ящиках. Кое-кто потягивал махорочные самокрутки. Не смыкали глаз только боевое охранение и дежурные наблюдатели во взводах.

Бельского нашли в ячейке управления. Талащенко предусмотрительно послал вперед Зеленина, и командир роты встретил генерала бодрым и четким докладом.

— Поздравляю, гвардии капитан, с высоким званием Героя Советского Союза! — протянул ему руку Гурьянов.— Сегодня Указ пришел.

— Спасибо, товарищ генерал! — растерянно, не по-устав-ному ответил Бельский.

— И тебе спасибо! Особо — за сегодняшний день.

— Служу Советскому Союзу!

— Ибрагимов! — позвал командир корпуса.— Вернемся, позвони Мазникову. Скажи, что я приказал представить старшего лейтенанта к очередному воинскому званию. А вы, гвардии майор,— повернулся он к Талащенко,— завтра же представляйте людей к наградам. И не скромничайте — они заслужили. Честно скажу, боялся я сегодня за вас, за эту двести четырнадцатую. Но завтра я буду спокоен...

Он пошел к брустверу, выглянул из окопа. Внизу, в пологой лощине между двумя высотами, до сих пор еще горели немецкие танки, и рыжие отблески огня трепетно метались по черному снегу.

— Как Соломатин? — негромко спросил Талащенко у появившегося в траншее Краснова.

— Умер. По дороге в санчасть.

— Жалко парня...

Гурьянов обернулся.

— Кто умер?

— Парторг третьей роты гвардии старшина Соломатин, товарищ генерал,— хмуро ответил замполит батальона.— Бросился с гранатами на «королевского тигра», подбил, но самого... из пулемета.

— У вас батальон героев, гвардии майор,— после минутного молчания сказал командир корпуса.—Благодарю вас всех!.,

— Радио от командующего обороной Будапешта.

Бальк недовольно обернулся на голос. У порога кабинета стоял майор с узла связи армии.

— Давайте.

На ходу раскрывая папку, майор подошел к столу, положил перед генералом бланк радиограммы.

Читать ее Бальку не хотелось. Он знал, что сообщает Пфеффер-Вильденбрух. Опять — скрытые упреки, жалобы, требования.

Сегодня — четырнадцатое января. А вчера, тринадцатого, Бальк обещал ему быть в Будапеште... И это обещание осталось пустым звуком. Казалось, было учтено все: и силы русских на плацдарме, и растянутость их тылов, ограниченную возможность маневра, и даже ледоход на Дунае, который должен был значительно затруднить подброску резервов, боеприпасов, продовольствия. Меняя направления ударов, танковыми клиньями врубаясь в позиции советских войск то у Эстергома, то у Бичке, то у Замоли и Секешфехервара, Бальк пытался измотать русских, расшатать их оборону. Но везде, грубо говоря, он получал в морду, и единственное, чего он достиг ценою сотен потерянных танков и тысяч убитых солдат за десять дней непрерывных боев — Эстергом...

— Вы свободны, майор.

Бальк взял листок радиограммы. Он все-таки должен был прочитать ее: через час очередной ежедневный доклад фюреру о положении дел в Венгрии.

Радиограмма Вильденбруха была длинной. Командующий обороной Будапешта сообщал, что русские овладели в Пеште казармами Пальфи и Андраши, машиностроительным заводом «Ганц Данубия», оружейным и нефтеочистительным заводами, полностью заняли на Дунае остров Чепель и ведут бои в самом центре Пешта. Все мосты через Дунай подготовлены к взрыву. Продовольственное положение войск и населения тяжелое. Каждый день дезертируют десятки немецких и сотни венгерских солдат. Силы окруженных истощаются. Нужны срочные и решительные меры.

«Срочные и решительные меры!» — поморщился Бальк. Он прекрасно знал это сам. Он уже принимал такие меры. А к чему они привели?

В четыре часа командующий 6-й немецкой армией говорил по прямому проводу с Гитлером. В четыре часа пятнадцать минут, вернувшись в кабинет, он вызвал адъютанта.

— Немедленно свяжитесь с командиром четвертого танкового корпуса СС бригаденфюрером Гилле и пригласите его ко мне,

Вечером пятнадцатого января в разведотдел штаба армии привезли группу венгерских солдат-перебежчиков. Все они в один голос заявили, что не хотят больше воевать на стороне немцев, а хотят защищать от фашистов свою родину и просили помочь им вступить в армию нового венгерского правительства.

Перебежчиков допросили. Они отвечали охотно и искренне, хотя и не сообщили ничего нового. За исключением того, что они сами днем, примерно около тринадцати часов, видели большое количество немецких танков, автомашин с пехотой и бронетранспортеров, передвигавшихся из города Тата в направлении на Комарно. Судя по опознавательным знакам и разговорам немецких солдат, все это обилие боевой техники принадлежало танковой дивизии СС «Викинг».

На другой день радиоразведка запеленговала передвижение частей 4-го танкового корпуса СС на запад и северо-запад.

В разведотделе задумались: что это — действительный отказ противника от дальнейших попыток деблокировать Будапешт или хитрость, какой-то тактический маневр?

Воспользовавшись летной погодой, два дня подряд вели авиаразведку вражеских тылов. Тишина, никакого оживления, никакого заметного передвижения немецких частей к переднему краю.

Напрашивался единственный вывод: противник смирился с потерей Будапештского «котла», понял, что не в силах пробиться к окруженным войскам Пфеффер-Вильденбруха. Обо всем этом было немедленно доложено командующему фронтом.

На железнодорожной станции Комарно танки и мотопехота немцев погрузились в эшелоны, которые один за другим всю ночь шли на Дьер — почти за сто километров от переднего края. Здесь изрядно потрепанные у Эстергома, Бичке и Замоли эсэсовские дивизии получили людей и технику до полного штатного состава и в течение двух ближайших ночей были переброшены обратно на юго-восток, в Веспрем, а оттуда ночью, под прикрытием снегопада двинулись к фронту. Не вспыхнула ни одна фара, не включилась в сеть ни одна радиостанция. Солдатам не говорили, куда и зачем их везут.

Семнадцатого января генерал войск СС Гилле подписал приказ № 37/45, который гласил:

«... 4-й танковый корпус СС 18. 1 прорывает позиции противника между озером Балатон и Чор и наносит удар в северо-восточном направлении до реки Дунай с задачей установить связь с войсками, окруженными в Будапеште. Последующая задача 6-й армии будет состоять в том, чтобы уничтожить противника, находящегося в районе западнее и северо-западнее Будапешта...»

Одновременно с этим приказом в части поступили листовки, тоже подписанные Гилле: «Надо во что бы то ни стало прорваться в Будапешт и спасти окруженных там товарищей!..»

С солдат брали письменную клятву умереть или прорваться к окруженным. Специальная радиошифровка предписывала: чтобы не обременять наступающие немецкие войска, советских солдат и офицеров в плен но брать, а расстреливать тут же, на поле боя.

В распоряжении Гилле кроме танковых дивизий «Викинг» и «Тотенкопф» на участке прорыва находились еще три танковых и одна пехотная дивизии, четыре отдельные бригады, дивизион «королевских тигров», бригада штурмовых орудий, другими словами — тридцать бронеединиц на километр фронта главного удара. На исходных позициях ждали команды шестьсот танков. Тысяча двести орудий, задрав черные жерла, в любую минуту были готовы открыть огонь...

Ночью в этом районе над передним краем висела тяжелая тишина. С черного низкого неба, кружась в безветрии, тихо и мирно падали снежинки. Пристально вглядывались во тьму солдаты боевых охранений, не смыкали глаз наблюдатели, изредка, проверяя связь, прозванивали линии телефонисты.

Бои шли далеко отсюда — в окруженной венгерской столице. Над ней, как и вчера, как и неделю назад, недвижно стояло багрово-дымное зарево пожаров. На улицах и в переулках не умолкала трескотня автоматов, били минометы, орудия, поворотливые и точные пушки «тридцатьчетверок».

Перед самым рассветом восемнадцатого января остатки немецких войск были оттеснены к Дунаю — к зданию парламента и главного полицейского управления, на набережные Сечени и Франца-Иосифа. Враг еще огрызался, еще цеплялся за углы домов и перегородившие улицы баррикады, когда у него за спиной, в тылу, один за другим тяжко громыхнуло несколько взрывов. Надломившись, рухнули в холодную черную воду все дунайские мосты. Немцами в Пеште — а их было около двадцати тысяч — овладел ужас: им даже некуда было теперь отступать. Бросая оружие, вражеские солдаты кидались в Дунай с гранитных парапетов набережной. Но до Буды добирались немногие. Русские пулеметы длинными очередями секли по реке с обоих флангов, прошивая синеву наступающего утра смертными строчками трассирующих пуль.

И Бальк, и Гилле, и Пфеффер-Вильденбрух, не раздумывая, пошли на этот шаг: двадцать тысяч смертников прикрыли отход из Петита двух дивизий, которые должны были заменить в обороне Буды две другие—13-ю танковую и дивизию СС «Фельдхеррнхалле», предназначенные для нанесения удара из Будапешта на восток, навстречу частям 4-го танкового корпуса СС.

В восемь часов тридцать минут восемнадцатого января на внешнем фронте окружения перед боевыми охранениями советских войск, выдержавших получасовой артиллерийско-минометный обстрел, появились «королевские тигры» эсэсовских дивизий прорыва. Они шли тяжело, плотным строем, зарываясь широкими гусеницами в розовый от вспышек выстрелов и разрывов снег. За ними — второй стальной волной — двигались средние танки, «фердинанды» и штурмовые орудия. По проселкам и шоссе, прикрытая их броней, на бронетранспортерах и вездеходах выходила к рубежам развертывания немецкая мотопехота.

Выбираясь из заваленных окопов и блиндажей, оставшиеся в живых после артобстрела офицеры советских частей бросались к неповрежденным рациям и работающим телефонам.

— Вижу двадцать немецких танков!..

— На участке полка — сорок пять вражеских танков!.,

— Бригаду атакуют около восьмидесяти танков!..

Спустя три часа севернее главного удара, на участке

Чор — Шаркерестеш, вступил в бой еще один танковый корпус противника.

Вечером, торжествуя, командующий немецкой группой армий «Юг» генерал от инфантерии Велер доложил в ставку, что его войска продвигаются вперед, а русские отступают.

Но он ошибался. Советские роты, батальоны, полки не отступали — они умирали, до последнего дыхания защищая свои позиции, и лишь тогда, когда в окопах и у разбитых орудий оставались только мертвые, эсэсовские танки могли двигаться дальше.

Пфеффер-Вильденбрух воспрянул духом. Газетка для солдат гарнизона, не без доли мрачного юмора названная «Известиями Будапештского котла», поспешила обрадовать своих читателей. «Согласно полученным последним сообщениям,— писала она в номере от 21 января,— продвижение войск, идущих на выручку Будапешта, после перегруппировки, вызванной стратегическими и климатическими причинами, снова протекает успешно. Как видно из всех поступающих донесений, в данном случае речь идет об операции особенно крупного масштаба...»

Прочитав шифрованную радиограмму из Ставки, маршал Толбухин устало сел в кресло, прикрыл ладонью глаза. Ныло сердце, тяжелая, непроходящая боль давила на печень, постреливало во всей правой стороне тела...

Эх, разведчики, разведчики! Обманул вас противник! Ударил там, где его удара почти не ждали и не были готовы его отразить. Обидно! Сколько крови и жизней стоило форсирование Дуная и окружение Будапешта! Сколько солдат полегло в тяжелых оборонительных боях у Эстергома, у Бичке, у Замоли! А теперь? Противник вышел к Дунаю, танковая разведка немцев доходит даже сюда, в Пакш, к штабу фронта. Южный фланг прорыва открыт. Пятьдесят седьмой армии, болгарской армии и одному корпусу Народно-освободительной армии Югославии угрожает окружение. Боеприпасы и горючее доставляются через Дунай под артобстрелом. Очень трудно. И в Ставке поняли это, предложили ему самому, командующему фронтом, решить: целесообразно ли удерживать дальше плацдарм западнее Дуная. Он волен сейчас решать сам — оставаться или уходить.

Оставаться! Да, только оставаться! Это лучше, чем уходить.

А если уходить? Оперативная карта фронта встала перед его закрытыми глазами. Вена стала казаться далекой — далекой. Будапештский гарнизон получит подкрепления. Надо будет снова форсировать Дунай, а это не так-то легко и не так-то быстро можно сделать. И в итоге? В итоге отодвигаются сроки окончания войны, каждый день которой стоит сотен и сотен человеческих жизней..,

Оставаться. Другого решения нет. И не может быть!..

Он поднялся. Боль в печени, казалось, утихла. Подошел к столу, на котором лежала оперативная карта. Что главное?

Не допустить противника к Будапешту. Усилить части на правом фланге вражеского прорыва. Жесткая оборона между Дунаем и озером Веленце с максимальным использованием уцелевших укреплений от бывшей «Линии Маргариты». Перебросить туда из резерва один стрелковый и один танковый корпус и все недавно прибывшие, еще не потрепанные самоходные полки. Можно даже отвести некоторые части из Секешфехервара. Главное — остановить, сначала остановить противника, а потом...

Он присел к столу, набросал ответ Ставке, свое решение и четверть часа спустя окрепшей быстрой походкой пошел на узел связи.

 

Части гурьяновского корпуса, снятые с прежних участков обороны, заняли заранее подготовленные позиции юго-восточнее озера Веленце, как раз на том направлении, которое непосредственно угрожало Будапешту, и вошли в соприкосновение с противником двадцать второго января на рассвете.

Немецкий танковый клин, нацеленный на северо-восток, попытался с ходу прорвать оборону бригады гвардии полковника Мазникова на участке Гардонь—Гроф—господский двор Агг-Сеонтпетер и не смог. Его встретили противотанковыми гранатами и огнем истребительных батарей. Артиллерийские дивизионы точно били по скоплениям вражеских танков и пехоты. Штурмовая авиация все светлое время суток помогала обороняющимся, а ночью ей на смену приходили малоподвижные, незаметные и незаменимые трудяги — У-2.

Гурьянов перенес командный пункт в Мартон-Вашар и впервые изменил своему правилу мотаться на бронетранспортере из части в часть, большее время оставаясь в той, на участке которой противник наносил главный удар. Сейчас каждый участок был главным, и командир корпуса хотел видеть всё и всех. Штабные радиостанции работали с максимальной нагрузкой, принимая и отправляя шифрованные радиограммы. Приезжали и уезжали на своих юрких, изворотливых машинах офицеры связи из бригад и полков.

К середине ночи, получив необходимую информацию от соседей и из штаба армии, Гурьянов уже мог составить полное представление о сложившейся обстановке.

Четвертый танковый корпус немцев, усиленный пехотными, артиллерийскими и авиационными частями, нанес удар в двух направлениях: на восток — к Дунафельдвару и к Дунапентеле и на северо-восток — вдоль шоссе Барачка — Мартон-Вашар—Эрд. Наиболее опасным было первое. Над дунайскими переправами, коммуникациями и тылами советских частей нависала страшная угроза. Справа активизировали свои действия остальные силы шестой немецкой армии, в тылу был Будапешт и незамерзшая ширь Дуная. Войска на плацдарме сильно обескровлены, туго со снарядами и патронами, не хватает даже медикаментов...

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.