Мои Конспекты
Главная | Обратная связь


Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

ВИНТОВОЧКА, ВИНТОВОЧКА, НЕ ВЫРУЧИШЬ ЛИ ТЫ НАС?



На шоссе все остановилось. Задние машины в тесноте поворачивали кругоми, объезжая встречные, задерживаясь в пробках, возвращались в село. Я оставил в мыске две пушки, приказав разбивать машины, а потом, когдапротивник начнет отвечать, переменить позицию. Другие пушки мы покатили через лес, топорами и пилами быстро расчищаяпуть к тому краю, откуда поближе до села. Корректировщики с биноклями, с телефонными трубками взобрались насосны. С этих наблюдательных пунктов донесли: села забито машинами; ихпропускают в сторону по проселочной дороге, но там грузовики буксуют вгрязи. Я сказал командиру батареи: - Поддай им огоньку! Брось в это скопище шестьдесят снарядов. Потом ждиприказаний. Повторим, если зашевелятся. И направился в штаб. Роты заняли в лесу круговую оборону. Бойцы врылисьв землю. Лесной клин, где мы закрепились, был обширнее, чем наш вчерашнийостров, но, не довольствуясь этим, я специально разредил оборону, чтобыуменьшить потери от немецкого огня, который - я не сомневался - непременновоспоследует. Один пулеметный взвод и три стрелковых были отодвинуты вглубину и размещены в разных точках - как резервные. Бойцам резерва былоприказано отрыть себе щели. В земляные укрытия, в коленчатые узкие траншеиушел с поверхности и медпункт со всеми ранеными. Хозяйственный взвод копалстойла для лошадей. Командный пункт батальона тоже уже был не в палатке, а в земле, подмногослойным настилом бревен. Там опять горела лампа, стоял знакомый стол,в углу устроились телефонисты; мне навстречу поднялся, как всегда,Рахимов. С командного пункта я позвонил туда, где расположились на огневыхпозициях шиловские пушки. Они держали под прицелом проселок. И этот путьбыл закупорен подбитыми на скрещении машинами. Я приказал выпустить полсотни снарядов по ближайшей деревне напроселке, где тоже скопились машины. Я чувствовал: противник пригвожден:ни тпру ни ну. Теперь он покажет зубастую пасть. Что же, посмотрим, как оннас проглотит... Не встанет ли ему поперек глотки такой ежик? Не знаю, знакомо ли вам ощущение полной собранности, когдамобилизована, кажется, каждая клеточка, когда в голове - необыкновеннаяясность, в теле - чудесная легкость? С разных сторон гремели мои пушки.Нападали мы. Игру вели мы. Вчерашней подавленности, вчерашних страховбудто не бывало. Один из тактических принципов молниеносной войны, примененный немцамиеще в Польше, в Голландии, в Бельгии и во Франции, Рыл, как известно,таков: прорвав в разных пунктах линию фронта, мчаться вперед, вперед,оставляя позади разрозненные, рассеченные, деморализованные частипротивника. Под Москвой это гитлеровцам не удалось. Буду, однако, рассказывать лишь о своем батальоне. Оказавшись среди марша, на привале, отрезанными (повторим в скобках -по моей вине) у шоссе, у единственной в этом районе твердой дороги, покоторой немцы могли мчаться, мы, в свою очередь, перерезали ее огнем. Навоенном языке это называется "контролировать дорогу огнем". Тем самым мы заставили немцев вместо "вперед, вперед!" занятьсяликвидацией очага сопротивления. Заставили... На военном языке этоназывается: навязать свою волю противнику. Немцы стали кромсать лес снарядами и минами. Мы отвечали, маневрируяартиллерией. Стянешь куда-нибудь все четырнадцать орудий, ахнешьнесколькими залпами по тылам, потом быстро рассредоточишь артиллерию подве, по четыре пушки, обстреляешь беглым огнем другие пункты. Шестьдеревень открывались глазу с верхушек сосен. Все шесть деревень заняты врагом. От нас попеременно доставалось врагуво всех этих пунктах, благо по части снарядов и пушек мы были богачами. Налетели девять бомбардировщиков. Завывая, стали пикировать. Лессотрясался от тяжелых разрывов. И что же? Матушка земля оборонила.Пострадали главным образом лошади, для которых мы не успели приготовитьстойла-котлованы. Четырнадцать погибших лошадей, две разбитые пушки ишесть человек раненых - таков был итог авианалета. К полудню вдали, километров за пятнадцать к северу, то есть внаправлении на Волоколамск, как и утром, часто-часто застучали пушки.Временами далекие выстрелы сливались в сплошной рокот: там вели огонь,судя по звуку, не десять и не двадцать, а, как утром, сто или полторастапушек. Как мы узнали впоследствии, прорвавшиеся танки были встречены тамдругим артиллерийским полком. А здесь мы не пропускали по дорогеподкреплений, не пропускали артиллерию, мотопехоту и боепитание. Три раза цепи пехоты шли в атаку на нас. Всякий раз мы подпускали ихблизко, а затем залпами винтовок и кинжальным огнем пулеметов срезалинемецкие цепи, прижимали уцелевших к земле, заставляли отползать. Однаатака пришлась там, где как раз оказалось несколько наших пушек,маневрирующих колесами по лесу. Подвернулся случай - случай, котороговтайне ждет всякий истинный артиллерист, - встретить пехоту противникакартечью. Знаете ли вы, что такое выстрел на картечь? Выброшенный изствола снаряд тотчас, в воздухе, в полете, рвется, выбрасывая сотни пуль,сотни горячих режущих брызг, которые со страшной силой бьют в лицонаступающей пехоте. В этот день мы трижды подтвердили врагу элементарную военную истину:пустая затея - лезть грудью на кинжальный огонь, пустая затея - атаковатьпозицию, если не подавлены огневые точки, если не подавлен дух. А подавить нас - о, сколько артиллерийской долбежки, сколько временипотребовало бы это у немцев. Время, время - вот что мы отнимали у врага. Иотнимали людей, живую ударную силу. Незаметно свечерело. Пора подумывать об уходе. Но, представьте, уходитьне хотелось. Наши боеприпасы истощились, а то я охотно повоевал бы на этомместе еще сутки; подержал бы еще сутки противника за хвост, поиграл бы сним... Страха уже не было. Отошли, остались на вчерашнем острове мои тягостныенастроения. Так был изжит страх окружения. Так был пройден первый курс высшеговоинского образования. Стемнело. Разведка донесла: во всех окрестных деревнях немецкие войска,каждая деревня прикрыта сильным охранением. Все дороги у батальона отняты. Но шоссейная, пока мы здесь, не принадлежит и немцам. Я обдумывалспособы ухода из кольца. Можно уйти лесами. Вот, взгляните-ка, карта.Видите - длинной полосой лес тянется на север, подступая почти вплоть кВолоколамску. Пехота легко пройдет лесом. А колеса? Пушки, обозы? Бросать? Размышляя, я вместе с тем продолжал войну. Немцы попытались, пользуясьтемнотой, возобновить движение по шоссе. Мы не дали. Они направляли машиныв объезд. Мы мешали, мы били по развилкам дорог. Я по-прежнему ощущал, чтоприщемил врагу хвост. Отпускать не хотелось. В девять или в десять часов вечера прибыл посланец от Панфилова -лейтенант Анисьин. Он подал записку генерала: немедленно выбираться изкольца, выводить батальон к Волоколамску. Анисьин пробрался к нам лесом. Разрыв между батальоном и нашимивойсками достигал двадцати пяти километров. Как пройти эту полосу? Я принял решение: проскользнуть в темноте в лесной массив и тамдвигаться по компасу, напрямик к Волоколамску, прорезая в лесу путь дляартиллерии и обозов. Дал прощальный концерт, прощальные орудийные залпы повсем немецким тылам, куда доставали наши пушки. Ну, на этом до свидания,господа! Еще встретимся. Батальон стал свертываться. Во мраке мы идем и идем лесом. Лес заповедный, вековой. Работают пилы,топоры, мы валим, оттаскиваем деревья, вырубаем просеку, вырубаем память осебе. В батальоне семьдесят пил, полтораста топоров - все в деле. Мы идем иидем. В темноте смутно белеют свежие срезы пней. Просекой тянутсядвуколки, санитарные повозки, пушки. Мы везем двенадцать орудий. Дваподбиты в бою и напоследок нами взорваны. Потеряно около двадцати лошадей,но и тяжестей меньше: свыше тысячи снарядов выпущено по врагу, сохраненлишь неприкосновенный запас. Не много осталось и ящиков с патронами.Израсходованные - это наши залпы, это огонь пулеметов, это отбитые намитри атаки. Нет на повозках и хлеба, нет консервов, круп, овощей, лишькое-что прибережено для раненых. Да, пора, пора было уходить. Завтрапришлось бы туго. Идем, режем, рубим. Двигаемся медленно; в иных местах, в буреломе, вчащобе, меньше километра в час. Но пробиваем, пробиваем просеку покомпасу. Оставляем на десятилетия памятку-зарубку о себе. Идем без привалов, без роздыха, лишь каждый час сменяются рабочиекоманды. В лесу, в движении нас застает рассвет. Высоченные стволы валятся сприсвистом, с уханьем, подламывая, подминая молоденькие деревца исухостой. Вдруг остановка. Затихают пилы. Обрывается стук топоров.Какая-то припоздавшая верхушка описала свистящую дугу, и рубка - стоп! Головной дозор донес: батальон подошел к прогалине, что пролегаетпоперек. Там проселочная дорога, ведущая к шоссе. На дороге противник. Я стою на опушке, смотрю. Ползут грузовики, вязнут в грязи, буксуют. Те, что под пехоту, соскамейками, двигаются порожняком, но в кузовах, у кабин, как дрова, какполенницы, уложены трубы минометов. Пехота идет пешком, проталкивает,вытаскивает машины. Некоторые тяжело гружены боеприпасами, к другимзачалены легкие пушки. Где-то в машинах, за бортами лежат пулеметы,гранаты. Я стою пять минут, десять минут, смотрю, думаю. Машины ползут и ползут,выбрасывая из-под колес косые фонтаны грязи. Их продвигает, с нимипродвигается пехота. Конники, которых я послал по опушке, вернулись,донесли: хвоста не видно. Сюда устремился поток, которому вчера в другомпункте мы преградили путь. Ширина прогалины равнялась приблизительно километру. Надо пройти этоткилометр; пройти и исчезнуть в противоположной стене леса. Как быть? Развернуть орудия? С двуколок снять пулеметы? Вступить в бой?Но снарядов почти нет, патронов немного. Ждать ночи? Нельзя! Противник, вероятно, уже установил или скоро установит, что мыпокинули наше вчерашнее гнездо. По нашему следу, по коридору, который мыпросекли, нас в любой момент могут здесь обнаружить, а нам почти нечемогрызаться, мы не сможем долго отвечать огнем на огонь. Пожалуй, можно все же попытаться уйти в глубину леса, припрятатьсядотемна там. Немцы не любят проникать в леса, предпочитают не ввязыватьсяв лесные бои. Но у меня приказ: вести батальон к Волоколамску. Нас туда требуетПанфилов. Мы нужны там, чтобы встретить огнем эти полчища; нужны как можноскорее, чтобы подпереть нашу преграду, гнущуюся под напором врага. Надо прорываться! Прорываться немедленно, пока немцы беспечны, пока неразузнали, что мы здесь. Как? Внезапной штыковой атакой! Застигнутые врасплох, немцы,несомненно, в первый момент не окажут серьезного сопротивления. Онирастеряются, когда вдруг в тиши загремит устрашающее русское "ура". Пробивширокие ворота, мы заляжем с обеих сторон и будем держать проход открытымдо тех пор, пока не пройдут наши повозки, артиллерия, раненые. Мы ихприкроем огнем - патронов для этого хватит. Потом снимутся и отойдут роты.Их отход тоже надо прикрыть. Чем? Парой пулеметов. Самое трудное,нечеловечески трудное выпадет на долю этим людям - пулеметчикам, которыеостанутся последними, лицом к лицу с оправившимся, наседающим врагом. Этихлюдей уже никто не прикроет, им не уйти. Для такого дела, для такогоподвига нужны самые стойкие, самые преданные: те, что будут стрелять допоследнего дыхания, те, что исполнят до конца святой долг солдата,исполнят приказ не отходить! Тяжело... Тяжело вымолвить даже самому себе:"Последним останется пулеметный расчет Блохи". Останется навсегда в этойлесной прогалине. И Бозжанов. Да, с пулеметчиками будет Бозжанов. Теперь яуверен, что у пулеметов никто не дрогнет, что мы отойдем в порядке, чтосможем подобрать и унести с собою всех, кто будет ранен или убит в бою.Всех, кроме последней героической горстки. Батальон втихомолку подтягивается к опушке. Я приказал: - Передать по колонне: командиры рот - ко мне. Политрук Бозжанов - комне! Как скажу я Бозжанову? Как выговорю: "Джалмухамед, я жертвую тобой"? Ожидая командиров, я по-прежнему вглядывался в медленно двигающийсянескончаемый поток машин. Там не заметно пока никаких признаков тревоги.Там пока никто не подозревает, что в двухстах - трехстах шагах находится,скрытый лесом, батальон Красной Армии. А что, если действовать иначе? А что, если?.. Нет, это страшный риск.Это не содержится ни в одном уставе, ни в одном наставлении. Я оглянулся на бойцов - притихших меж деревьями, не отрывающих взглядаот немцев. У каждого из моих солдат - винтовка; у каждого в подсумкахбоекомплект патронов - по сто двадцать на бойца. А что, если все-таки?..Эх, винтовочка, винтовочка, не выручишь ли ты нас?! Черт возьми, еслирешиться на рискованный шаг, который завладел мыслью, то при неудаче мыпогибнем, может быть, все. Но зато, если выйдет, все будем целы; никого непридется бросать, как жертву, в пасть смерти. Что ж, риск - благородноедело. Нет, без расчета риск не благороден. Но ведь тут у меня есть ирасчет. Я опять посмотрел на бойцов. Можно спросить любого: "Как думаешь:оставить ли на погибель нескольких товарищей, чтобы спасти остальных, илирискнуть: либо все пропадем, либо все до единого выйдем?" И любой скажет:"Рискни!" Ну, друзья, хорошо! Никого не оставим! На сердце сразу полегчало. И во всем теле я ощутил удивительнуюлегкость. Заиграла кровь, заиграла дерзость. Один за другим подошли командиры. Я нежно взглянул на Бозжанова. Онпоймал этот взгляд, удивленно всмотрелся, не совсем уверенно улыбнулся вответ. Я разъяснил командирам идею прорыва. Она была такова. Батальон строитсяв одну шеренгу, ромбом. Внутри ромба размещаются повозки и пушки. По моейкоманде батальон двинется умеренным шагом, сохраняя строй ромба. Винтовкидержать наперевес, на изготовку. По моей команде стрелять залпами с ходу.Стрелять не в воздух и не в землю, а наводя ствол на врага. В лесу нелегко было построиться. Впереди, в остром углу, я поставилРахимова, в боковых углах - Заева и Толстунова, сзади, замыкающим, -Бозжанова. Отряд Бозжанова, мой не предусмотренный штатами резерв, прикрывал тыл.Я сказал им, нашим приемышам, шиловцам-бозжановцам: - Ставлю вас, товарищи, на самое ответственное место. Верю вам! Пройдеммолодцами - все грехи забудутся. Им были дополнительно розданы гранаты - в том числе и крупные,противотанковые, для того чтобы напоследок, когда строй прорвется, учинитьнесколько сильных взрывов в колонне немецких машин. От заднего угла мимо повозок, мимо пушек я прошел вперед. Встал рядом сРахимовым. Оглянулся. Негромко скомандовал: - Батальон... арш! И зашагал. И повел ощетинившийся ромб. Немцы не сразу поняли, кто мы, что мы, что за странный безмолвный стройвыдвигается из леса. Многие продолжали толкать машины; другие,повернувшись к нам, удивленно смотрели. Это действительно было имнепонятно. Красноармейцы не бегут в штыки, не кричат "ура", это не атака.Идут сдаваться? Не похоже... С ума сошли? Метров восемьдесят - сто они дали нам пройти, не поднимая тревоги.Потом прозвучал повелительный крик на немецком языке. Я уловил: некоторыекинулись в машины, к оружию, к пулеметам. Именно уловил: теперь времябудто рассеклось на мельчайшие отрезки. - Батальон... Миг тишины. Винтовки не вскинулись. Было приказано, как вам известно,стрелять с ходу, с руки, прижимая приклад к подсумку. - Огонь! Тишину разорвал залп. - Огонь! С обрывистым гремящим звуком, наводящим жуть, мы опять выпустили вееромнесколько сот пуль. - Огонь! Мы шли и стреляли. Это страшная штука - залповый огонь батальона,единый выстрел семисот винтовок, повторяющийся через жутко правильныепромежутки. Мы прижали врагов к земле, не дали возможности поднять голову,пошевелиться. Мы шли и стреляли, разя все на пути. Ни один боец не нарушил строй, ниедин не дрогнул. Я вел батальон в просвет между машинами. На дороге, вгрязи, убитые немцы. По-прежнему подавая команду, не сворачивая, янаступил на одного. Под сапогом труп податливо ушел в грязь. По трупам, сквозь немецкую колонну, прошли люди, лошади, колеса. Раздалось несколько взрывов: это действовали наши гранаты. А мы шагали,продолжая пальбу залпами. Батальон миновал дорогу. В один из промежутков тишины я крикнул: - Батальон! Слушать команду лейтенанта Рахимова! Теперь Рахитов выкрикивал "огонь!". Бойцы стреляли, оборачиваясь. Мыпо-прежнему не давали врагам поднять голову, пошевелиться. Внутри ромба, мимо повозок, мимо пушек, я прошел назад и занял место востром замыкающем углу рядом с Бозжановым. До стены леса оставалось двести- двести пятьдесят шагов. Мы все еще ни одному немцу не позволяли применить оружие. Вдруг в отделении сзади появилось несколько танков. С нарастающимжутким скрежетом они шли на нас, открыв с ходу пальбу из пулеметов.Напрягая голос, я скомандовал: - Батальон! Бегом! Лошади галопом! В лес! Все понеслись. И только горстка - задний угольник, шиловцы-бозжановцы -продолжала шагать, посматривая на Бозжанова и на меня. Несмотря нанапряженность минуты, я рассмеялся. Черт возьми, ну и отучены же онибегать. Прикрикнул на них: - Вам что, особая команда? За мной! Бегом! Припустились и мы. А сзади лязг и гул, сзади клекот пулеметов. Люди, повозки, орудия скрывались в лесу. Не добежав до леса двадцати -тридцати шагов, я упал. Намеренно. Следовало оглядеться: нет ли раненых,не оставлен ли кто-нибудь в поле без защиты, без помощи; если брошен хотьодин, надо как-то задержать врага, вынести. Но брошенных не было. Двабойца бегом, низко пригибаясь, несли кого-то на руках. Я посмотрел по сторонам. Рядом со мной упал Бозжанов и еще человекпять. Среди них Ползунов. Он укрылся за пнем; был бледноват, шеянастороженно вытянута; понимающие ясные глаза быстро оглядывали местность;в руке наготове противотанковая тяжелая граната. Лицо с юношески пухлымигубами, которое запало в память в то утро, когда с Ползуновым разговаривалПанфилов, сейчас выглядело совсем иным: в нем поражала сосредоточенность,решимость. Я крикнул: - Ползунов! Ежели встречусь с генералом - он услышит о тебе. Ползунов не улыбнулся. Я скомандовал: - А ну, ходу! За мной! Вскочив, мы опять помчались к лесу. Из какого-то танка на нас направилиструю трассирующих пуль. Одна неприятно прошипела около ноги. Но в лесу уже развернулись наши пушки. Бах! Бах! Вот и пришло времякоснуться неприкосновенного запаса. Я на бегу обернулся. Один танк сразбитой гусеницей вертелся на месте огромным громыхающим волчком. Другиезастопорили. Не очень-то попрешь на пушки, неуязвимые за вековыми соснамидля гусениц. Мы влетели в лес. Танки, урча, продолжая пальбу, дали заднийход. Несколько раз в этой повести фигурирует залповый огонь. Я намеренно это подчеркиваю. Я хочу, чтобы некоторые мысли нашейневыдуманной повести были выделены как бы курсивом, жирным шрифтом. Конечно, такой способ груб. Было бы приятнее предоставить это критике,которая раскрыла бы намеки, сопоставила бы одно с другим, растолковала бы,что к чему. Но у нас тут речь идет не о любви, которую пережил каждый, котораяпонятна каждому, а о технике боя, о вопросах военного искусства, военнойспециальности. Поэтому растолкуем все сами. Опыт войны научил нас, командовать, что в современном бою, и в обороне,и в наступлении, решающее средство воздействия на противника, на психикупротивника - огонь. При этом вернее всего действует внезапный огонь:ошеломляющий, мгновенно парализующий высшие мозговые центры. Я называю себя учеником Панфилова, я стремлюсь быть достойным этойчести. А Панфилов, как вы знаете, настойчиво внушал: "Берегите солдата!Берегите не словами, а действием, огнем!" Да, пехоту надо беречь огнем и маневром, расчищая и прокладывая ей путьогнем, огнем и огнем! Я имею в виду не только артиллерию. "На артиллерию надейся, а сам неплошай! Артиллерия вместо тебя стрелять из винтовки не будет, артиллериявместо тебя управлять твоей ротой, твоим батальоном не будет". Это тожеслова Панфилова, сказанные однажды на разборе учений. Да, у пехоты достаточно средств, чтобы обеспечить свой маневр мощьюсобственного огня. У пехоты есть оружие жуткой силы, которое при умеломприменении, особенно в маневренной войне, почти наверняка парализуетпсихику врага, - винтовочный залп. Повторяю: особенная сила залпового огняв его внезапности. А основа такой внезапности, помимо выбора моментаоткрытия огня, опять и опять - дисциплина. Вот эти-то мысли хочется выделить курсивом: двигать пехоту огнем - и нетолько артиллерийским, но также и ее собственным, пехотным, - огнем, а некриком, не горлом.