Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Из ранних редакций 4 страница





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Княжна лежит во сне глубоком;

Князья и витязи кругом

Стоят унылы; гласы трубны,

Рога, тимпаны, гусли, бубны

Гремят над нею; старый князь,

Тоской тяжелой изнурясь,

К ногам Людмилы сединами

Приник с безмолвными слезами;

И бледный близ него Фарлаф,

В немом раскаянье, в досаде

Трепещет, дерзость потеряв.

 

Настала ночь. Никто во граде

Очей бессонных не смыкал

Шумя, теснились все друг к другу:

О чуде всякий толковал;

Младой супруг свою супругу

В светлице скромной забывал.

Но только свет луны двурогой

Исчез пред утренней зарей,

Весь Киев новою тревогой

Смутился! Клики, шум и вой

Возникли всюду. Киевляне

Толпятся на стене градской…

И видят: в утреннем тумане

Шатры белеют за рекой;

Щиты, как зарево, блистают,

В полях наездники мелькают,

Вдали подъемля черный прах;

Идут походные телеги,

Костры пылают на холмах.

Беда: восстали печенеги!

 

Но в это время вещий Финн,

Духов могучий властелин,

В своей пустыне безмятежной,

С спокойным сердцем ожидал,

Чтоб день судьбины неизбежной,

Давно предвиденный, восстал.

 

В немой глуши степей горючих

За дальней цепью диких гор,

Жилища ветров, бурь гремучих,

Куда и ведьмы смелый взор

Проникнуть в поздний час боится,

Долина чудная таится,

И в той долине два ключа:

Один течет волной живою,

По камням весело журча,

Тот льется мертвою водою;

Кругом всё тихо, ветры спят,

Прохлада вешняя не веет,

Столетни сосны не шумят,

Не вьются птицы, лань не смеет

В жар летний пить из тайных вод;

Чета духов с начала мира,

Безмолвная на лоне мира,

Дремучий берег стережет …

С двумя кувшинами пустыми

Предстал отшельник перед ними;

Прервали духи давний сон

И удалились страха полны.

Склонившись, погружает он

Сосуды в девственные волны;

Наполнил, в воздухе пропал

И очутился в два мгновенья

В долине, где Руслан лежал

В крови, безгласный, без движенья;

И стал над рыцарем старик,

И вспрыснул мертвою водою,

И раны засияли вмиг,

И труп чудесной красотою

Процвел; тогда водой живою

Героя старец окропил,

И бодрый, полный новых сил,

Трепеща жизнью молодою,

Встает Руслан, на ясный день

Очами жадными взирает,

Как безобразный сон, как тень,

Перед ним минувшее мелькает.

Но где Людмила? Он один!

В нем сердце, вспыхнув, замирает.

Вдруг витязь вспрянул; вещий Финн

Его зовет и обнимает:

«Судьба свершилась, о мой сын!

Тебя блаженство ожидает;

Тебя зовет кровавый пир;

Твой грозный меч бедою грянет;

На Киев снидет кроткий мир,

И там она тебе предстанет.

Возьми заветное кольцо,

Коснися им чела Людмилы,

И тайных чар исчезнут силы,

Врагов смутит твое лицо,

Настанет мир, погибнет злоба.

Достойны счастья будьте оба!

Прости надолго, витязь мой!

Дай руку… там, за дверью гроба —

Не прежде — свидимся с тобой!»

Сказал, исчезнул. Упоенный

Восторгом пылким и немым,

Руслан, для жизни пробужденный,

Подъемлет руки вслед за ним.

Но ничего не слышно боле!

Руслан один в пустынном поле;

Запрыгав, с карлой за седлом,

Русланов конь нетерпеливый

Бежит и ржет, махая гривой;

Уж князь готов, уж он верхом,

Уж он летит живой и здравый

Через поля, через дубравы.

 

Но между тем какой позор

Являет Киев осажденный?

Там, устремив на нивы взор,

Народ, уныньем пораженный,

Стоит на башнях и стенах

И в страхе ждет небесной казни;

Стенанья робкие в домах,

На стогнах тишина боязни;

Один, близ дочери своей,

Владимир в горестной молитве;

И храбрый сонм богатырей

С дружиной верною князей

Готовится к кровавой битве.

 

И день настал. Толпы врагов

С зарею двинулись с холмов;

Неукротимые дружины,

Волнуясь, хлынули с равнины

И потекли к стене градской;

Во граде трубы загремели,

Бойцы сомкнулись, полетели

Навстречу рати удалой,

Сошлись — и заварился бой.

Почуя смерть, взыграли кони,

Пошли стучать мечи о брони;

Со свистом туча стрел взвилась,

Равнина кровью залилась;

Стремглав наездники помчались,

Дружины конные смешались;

Сомкнутой, дружною стеной

Там рубится со строем строй;

Со всадником там пеший бьется;

Там конь испуганный несется;

Там клики битвы, там побег;

Там русский пал, там печенег;

Тот опрокинут булавою;

Тот легкой поражен стрелою;

Другой, придавленный щитом,

Растоптан бешеным конем…

И длился бой до темной ночи;

Ни враг, ни наш не одолел!

За грудами кровавых тел

Бойцы сомкнули томны очи,

И крепок был их бранный сон;

Лишь изредка на поле битвы

Был слышен падших скорбный стон

И русских витязей молитвы.

 

Бледнела утренняя тень,

Волна сребрилася в потоке,

Сомнительный рождался день

На отуманенном востоке.

Яснели холмы и леса,

И просыпались небеса.

Еще в бездейственном покое

Дремало поле боевое;

Вдруг сон прервался: вражий стан

С тревогой шумною воспрянул,

Внезапный крик сражений грянул;

Смутилось сердце киевлян;

Бегут нестройными толпами

И видят: в поле меж врагами,

Блистая в латах, как в огне,

Чудесный воин на коне

Грозой несется, колет, рубит,

В ревущий рог, летая, трубит…

То был Руслан. Как божий гром,

Наш витязь пал на басурмана;

Он рыщет с карлой за седлом

Среди испуганного стана.

Где ни просвищет грозный меч,

Где конь сердитый ни промчится,

Везде главы слетают с плеч

И с воплем строй на строй валится;

В одно мгновенье бранный луг

Покрыт холмами тел кровавых,

Живых, раздавленных, безглавых,

Громадой копий, стрел, кольчуг.

На трубный звук, на голос боя

Дружины конные славян

Помчались по следам героя,

Сразились… гибни, басурман!

Объемлет ужас печенегов;

Питомцы бурные набегов

Зовут рассеянных коней,

Противиться не смеют боле

И с диким воплем в пыльном поле

Бегут от киевских мечей,

Обречены на жертву аду;

Их сонмы русский меч казнит;

Ликует Киев… Но по граду

Могучий богатырь летит;

В деснице держит меч победный;

Копье сияет как звезда;

Струится кровь с кольчуги медной;

На шлеме вьется борода;

Летит, надеждой окриленный,

По стогнам шумным в княжий дом.

Народ, восторгом упоенный,

Толпится с кликами кругом,

И князя радость оживила.

В безмолвный терем входит он,

Где дремлет чудным сном Людмила;

Владимир, в думу погружен,

У ног ее стоял унылый.

Он был один. Его друзей

Война влекла в поля кровавы.

Но с ним Фарлаф, чуждаясь славы,

Вдали от вражеских мечей,

В душе презрев тревоги стана,

Стоял на страже у дверей.

Едва злодей узнал Руслана,

В нем кровь остыла, взор погас,

В устах открытых замер глас,

И пал без чувств он на колена…

Достойной казни ждет измена!

Но, помня тайный дар кольца,

Руслан летит к Людмиле спящей,

Ее спокойного лица

Касается рукой дрожащей…

И чудо: юная княжна,

Вздохнув, открыла светлы очи!

Казалось, будто бы она

Дивилася столь долгой ночи;

Казалось, что какой-то сон

Ее томил мечтой неясной,

И вдруг узнала — это он!

И князь в объятиях прекрасной.

Воскреснув пламенной душой,

Руслан не видит, не внимает,

И старец в радости немой,

Рыдая, милых обнимает.

 

Чем кончу длинный мой рассказ?

Ты угадаешь, друг мой милый!

Неправый старца гнев погас;

Фарлаф пред ним и пред Людмилой

У ног Руслана объявил

Свой стыд и мрачное злодейство;

Счастливый князь ему простил;

Лишенный силы чародейства,

Был принят карла во дворец;

И, бедствий празднуя конец,

Владимир в гриднице высокой

Запировал в семье своей.

 

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой.

 

 

Эпилог

 

 

Так, мира житель равнодушный,

На лоне праздной тишины,

Я славил лирою послушной

Преданья темной старины.

Я пел — и забывал обиды

Слепого счастья и врагов,

Измены ветреной Дориды

И сплетни шумные глупцов.

На крыльях вымысла носимый,

Ум улетал за край земной;

И между тем грозы незримой

Сбиралась туча надо мной!..

Я погибал… Святой хранитель

Первоначальных, бурных дней,

О дружба, нежный утешитель

Болезненной души моей!

Ты умолила непогоду;

Ты сердцу возвратила мир;

Ты сохранила мне свободу,

Кипящей младости кумир!

Забытый светом и молвою,

Далече от брегов Невы,

Теперь я вижу пред собою

Кавказа гордые главы.

Над их вершинами крутыми,

На скате каменных стремнин,

Питаюсь чувствами немыми

И чудной прелестью картин

Природы дикой и угрюмой;

Душа, как прежде, каждый час

Полна томительною думой —

Но огнь поэзии погас.

Ищу напрасно впечатлений:

Она прошла, пора стихов,

Пора любви, веселых снов,

Пора сердечных вдохновений!

Восторгов краткий день протек —

И скрылась от меня навек

Богиня тихих песнопений…

 

 

1817—1820

 

Примечания

 

Написана в течение 1817—1820 гг., напечатана в 1820 г. Однако значение «Руслана и Людмилы» не сводится только к полемике с реакционным романтизмом. Поэма поразила современников и сейчас восхищает читателей богатством и разнообразием содержания (хотя и не очень глубокого), удивительной живостью и яркостью картин, даже самых фантастических, блеском и поэтичностью языка. Не считая многочисленных и всегда неожиданных и остроумных шутливо-эротических эпизодов в «Руслане и Людмиле», мы встречаем то живые, почти «реалистически» увиденные поэтом образы фантастического содержания (например, описание гигантской живой головы во второй песне), то в нескольких стихах показанную исторически верную картину древнерусского быта (свадебный пир у князя Владимира в начале поэмы), хотя вся поэма совершенно не претендует на воспроизведение исторического колорита; иногда мрачные, даже трагические описания (сон Руслана и убийство его, смерть живой головы); наконец, описание боя киевлян о печенегами в последней песне, по мастерству мало чем уступающее знаменитому «полтавскому бою» в поэме «Полтава». В языке своей первой поэмы, используя все достижения предшественников — точность и изящество рассказа в стихах Дмитриева, поэтическую насыщенность и певучесть интонаций, «пленительную сладость стихов» Жуковского, пластическую красоту образов Батюшкова, — Пушкин идет дальше их. Он вводит в свой текст слова, выражения и образы народного просторечия, решительно избегавшиеся светской, салонной поэзией его предшественников и считавшиеся грубыми, непоэтическими. Уже в «Руслане и Людмиле» Пушкин положил начало тому синтезу различных языковых стилей, который явился его заслугой в создании русского литературного языка.

Лирический эпилог поэмы («Так, мира житель равнодушный…») был написан Пушкиным позже, во время ссылки на Кавказ (он не попал в первое издание поэмы и был напечатан отдельно в журнале «Сын отечества»). И тон и идейное содержание эпилога резко отличаются от шутливо-беззаботного тона и веселого сказочного содержания поэмы. Они знаменуют переход Пушкина к новому направлению — романтизму.

В 1828 г. Пушкин выпустил второе издание своей поэмы, существенно переработав ее. Он значительно исправил стиль, освободив его от некоторых неловкостей, свойственных его юношескому творчеству; выбросил из поэмы ряд мелких «лирических отступлений», малосодержательных и несколько кокетливых по тону (дань салонному стилю той эпохи). Уступая нападкам и требованиям критики, Пушкин сократил и смягчил некоторые эротические картины (а также свою поэтическую полемику с Жуковским). Наконец, во втором издании появился незадолго перед тем написанный Пушкиным, пристально изучавшим в это время народное творчество, «пролог» («У лукоморья дуб зеленый…») — поэтическое собрание подлинно народных сказочных мотивов и образов, с ученым котом, который ходит по цепи, развешанной на ветвях дуба, поет песни и рассказывает сказки).[5]Свою поэму о Руслане и Людмиле Пушкин теперь представляет читателям как одну из сказок, рассказанных котом.

Появление в 1820 г, «Руслана и Людмилы» вызвало ряд статей в журналах и замечаний в частной переписке поэтов. Пушкин в предисловии к изданию 1828 г. упомянул о двух отрицательных суждениях о поэме старого поэта Дмитриева, шокированного вольностью шуток в «Руслане и Людмиле», а также почти полностью привел два отрицательных журнальных отзыва (см. раздел «Из ранних редакций»). Один (за подписью NN) выражал отношение к поэме Пушкина круга П. А. Катенина — поэта и критика, близкого к декабристам, который причудливо совмещал в своих литературных взглядах романтические требования «народности» и крайний рационализм, свойственный классицизму. Автор этой статьи в длинной серии придирчивых вопросов упрекал поэта за разного рода непоследовательности и противоречия, критикуя шутливую и сказочную поэму по законам классического «правдоподобия». Другая статья исходила из противоположного, реакционного лагеря — журнала «Вестник Европы». Ее автор, с семинарской неуклюжестью защищая светский, салонный характер литературы, возмущается сказочными образами поэмы, «простонародными» картинами и выражениями («удавлю», «пред носом», «чихнула» и т. д.)

Сам Пушкин в 1830 г, в неоконченной статье «Опровержение на критики», возражая против обвинений в неприличии и безнравственности, видел главный недостаток своей юношеской поэмы в отсутствии в ней подлинного чувства, замененного блеском остроумия: «Никто не заметил даже, — писал он, — что она холодна».

 

С. М. Бонди

 

Из ранних редакций

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.