Мои Конспекты
Главная | Обратная связь

...

Автомобили
Астрономия
Биология
География
Дом и сад
Другие языки
Другое
Информатика
История
Культура
Литература
Логика
Математика
Медицина
Металлургия
Механика
Образование
Охрана труда
Педагогика
Политика
Право
Психология
Религия
Риторика
Социология
Спорт
Строительство
Технология
Туризм
Физика
Философия
Финансы
Химия
Черчение
Экология
Экономика
Электроника

Несколько слов об Александре Бестужеве





Помощь в ✍️ написании работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

 

Ранним вечером 14 декабря 1825 года, когда победившая сторона только приступила к сыску и дознанию, новый император не сомневался в том, что мятежом верховодил Александр Бестужев.

Адъютант герцога Александра Вюртембергского (приходившегося дядей Александру, Константину и Николаю Павловичам), двадцативосьмилетний штабс-капитан[90]был очень заметной фигурой в течение всего дня. Утром — вместе с братом Михаилом и Щепиным-Ростовским — он вывел Московский полк к зданию Сената; чуть позже его видели на подножии памятника Петру Великому, где он демонстративно точил о гранит саблю; около пяти часов, уже в сумерках, Александр и Николай Бестужевы пытались сколотить отряд из матросов Гвардейского экипажа для того, чтобы преградить путь кавалерии, если бы она пустилась вслед бежавшим по Галерной участникам восстания. Но дело решила, как известно, картечь, не кавалерия.

На взгляд Лунина, который через полтора десятилетия восстанавливал картину событий, «ревностные и деятельные» вожди Северного общества (Оболенский, Рылеев, Александр Бестужев) не имели опыта в такого рода предприятиях, и отсюда проистекали «несвязность» плана, «недостаток порядка и единства в исполнении». Лунин рассматривал восстание как военную операцию, однако Бестужев глядел на это иначе. Он собирался не в поход, а в наезд, молодеческий и скоротечный; его девиз — «успеть или умереть». (Накануне разошелся бестужевский каламбур: «Переступаю за Рубикон, а рубикон значит руби все, что попало».) В послании Николаю I, написанном в крепости, Бестужев заявил, что его вдохновлял пример «Орловых времен Екатерины». 28 июня 1762 года братья Орловы, располагавшие лишь одним гвардейским полком, за несколько часов возвели на российский престол Екатерину II, прогнав с него законного государя Петра III. С тех пор обстановка существенно переменилась, но в гвардии еще удерживались преторианские замашки и культ удалой игры со смертью.

В дружеских спорах, свидетельствовал Бестужев на следствии, он называл Рылеева и Оболенского «мечтателями», себя же — «солдатом», которому надлежит «не рассуждать, а действовать». Ситуация показательная для истории декабризма вообще (так, в эпоху Союза спасения именно Лунин иронизировал над Пестелем, предлагавшим «вперед енциклопедию написать, а потом к революции приступить»), но в данном случае нас интересует самооценка Бестужева, не поколебавшаяся и в дальнейшем. «…Мне казалось и кажется, — делился он в 1831 году с Николаем Полевым, — что я рожден лучше чувствовать, нежели говорить, и более действовать, чем думать». В этом же письме о людях подобной складки сказано: «Они считали себя героями».

Бестужев, с детских лет тяготевший к «героическому» типу поведения, стяжал репутацию отчаянного бретера. «Я ходил задумавшись, — рассказывал на следствии Федор Глинка, — а он рыцарским шагом и, встретясь, говорил мне: „Воевать, воевать!“ (…) И впоследствии всегда почти прослышивалось, что где-нибудь была дуэль и он был секундантом или участником». Утрируя характерную черту Бестужева, Глинка одновременно опирается на его тексты — автор знаменитых повестей из рыцарских времен явно ассоциирован здесь с собственными персонажами. Для этого были основания. У Бестужева сферы личного и художественного опыта взаимопроницаемы, его повести и рассказы далеко не всегда автобиографичны, но всегда — биографичны. Так понимал дело и сам Бестужев, не раз повторявший, что «книга есть человек; творение есть отражение творца».

В прозе Бестужева первой половины 1820-х годов представлен целый набор вариантов «героической судьбы». Причем наряду с почти фольклорными добрыми молодцами, вроде заглавного персонажа повести «Роман и Ольга»— патриота вольного Новгорода, ознаменовавшего подвигом каждое из выпавших ему смертельных испытаний («Сеча была ужасная (…) победа колебалась, как вдруг в дыму и огне, будто ангел-разрушитель, явился Роман на гребне бойницы…»), находим фигуры отнюдь не столь безупречные. Гедеон Бестужев из одноименного рассказа — прямодушный боярин, который «говорил красную правду на шумных выборах», и неустрашимый воин. Любопытно, однако, что в сцене его внезапного пленения отрядом ливонских рыцарей, служащей завязкой сюжета, он принужден не только вытерпеть торжество противника, но и выслушать инвективу: «— Разбойник, говоришь ты! — с яростью вскричал черный воин. — Но я был учеником твоим в ремесле грабительства; или ты позабыл линневарденскую осаду, когда твои дружинники сквозь дым и огонь ворвались в дом моего отца и разможили на камне младенцев, моих сестер и братьев?» В такой ситуации Гедеону остается апеллировать к высшему долгу: «Я служил родине, исполняя веленье царя. Бог — судья ему, а не ты».

Есть, наконец, и нереализовавшийся вариант — безымянный, подписывающийся латинским инициалом, бретер из «Романа в семи письмах». У него «кипящее здоровье» и «бешеный нрав»; он неуступчив «враждующей судьбе» и оскорбляется при мысли, что может вызвать жалость врага. Ревнивец стал убийцей, терзающимся раскаянием, но в иных обстоятельствах он был бы «героем», и на эту потенциальную альтернативу указывают его слова, своей выспренностью режущие слух читателя рассказа, но в контексте всей бестужевской прозы приобретающие вполне осмысленное звучание. «Завещаю тебе одну священную вещь, — пишет он другу накануне поединка, — свою любовь к родине; живи для нее! Я сожалею лишь о том, что не для нее умру».

Такова опознавательная примета «героических» характеров, выведенных в ранней прозе Бестужева. Примыкают к этому ряду князь Роман Серебряный и шляхтич Лев Колонтай — благородные соперники из повести «Наезды» (одного из лучших произведений писателя), написанной уже в 1830 году.

…Вечером 15 декабря 1825 года Бестужев в парадном мундире явился в Зимний дворец, торжественно обставив свою капитуляцию. Подробности его беседы с императором неизвестны, зато известно, как искусно Николай I обезоруживал и даже очаровывал многих храбрецов из числа декабристов. Во время следствия Бестужев дал откровенные показания и, согласно официальному донесению, «первый сделал важное открытие о тайном обществе». Рубикон был перейден в обратном направлении.

 

Летом 1829 года Бестужев, находившийся на поселении в Якутске, был переведен на Кавказ — рядовым солдатом в действующую армию. Еще за полтора года до того он получил разрешение печататься; имя государственного преступника не могло воскреснуть: отныне его произведения появлялись под псевдонимом, которым Бестужев изредка подписывался до 14 декабря, — Марлинский.

О Бестужеве, литераторе и издателе «Полярной звезды», помнил круг посвященных; Марлинский сделался всеобщим кумиром. «Не стану распространяться об энтузиазме, с каким я восхищался „Аммалат-беком“, „Мулла-Нуром“ и другими очерками Кавказа, — вспоминал рядовой читатель 1830-х годов, — довольно сказать, что чтение это родило во мне мысль бросить все и лететь на Кавказ, в эту обетованную землю, с ее грозною природою, воинственными обитателями, чудными женщинами, поэтическим небом…»

В обетованной земле между тем шла изнурительная война, бесповоротно смешавшая высокое с низким. Николай и Михаил Бестужевы с тревогой констатировали «войнобесие» брата, который сообщал в письмах все подробности недавнего приступа: «Завладев высотами, мы кинулись в город, ворвались туда через засеки, прошли его насквозь, преследуя бегущих (…) Но вся добыча, которую я себе позволил, состояла из винограда и в турецком молитвеннике: хозяин заплатил за это жизнью». Склонность Бестужева дразнить судьбу поощрялась обстановкой военного лагеря: «Я дерусь совершенно без цели, без долга даже, бескорыстно и непринужденно», — писал он Ксенофонту Полевому в 1834 году. Тема сниженного, самодостаточного героизма проходит и в прозе Марлинского. В рассказе «Часы и зеркало» офицер, вернувшийся с Кавказа, рассказывает о «диких обычаях горцев, этого живого обломка рыцарства, погаснувшего в целом мире», об «их страсти к независимости и разбою», об «их невероятной храбрости, достойной лучшего времени и лучшей цели».

Если рассматривать злободневный материал, которым оперировал Марлинский, то получится, что только гибель в бою не утратила героического смысла и эстетического обаяния. В знаменитой сцене из «Аммалат-бека», когда отряд горцев, окруженный превосходящими силами русских, заводит «смертную песню», прежде чем броситься в последнюю кинжальную атаку[91],— автор специально фиксирует «невольное благоговение», с которым внимают этой песне егеря и казаки, через несколько минут штыками закалывающие противника.

«Перед нами, на окровавленном плаще, лежал труп убитого полковника, и как гордо, как прекрасно было его чело!.. Офицеры и солдаты рыдали. (…) Но воину ли жалеть о такой завидной смерти? Нам должно желать ее!» В «Письмах из Дагестана», откуда взят этот пассаж, тема смерти возникает по естественному контрасту с описанием веселья, царившего в солдатских палатках накануне сражения: «Скажите, какая нить связывает два мира, две судьбы, Две жизни? Скажите, отчего, готовясь расторгнуться, она почти всегда дает ощутить себя то грустью предчувствия, то зловещими снами?»

Предчувствия смерти овладевали и Марлинским по мере того, как он убеждался в «неподвижности» доставшегося ему «жребия». Его обходили заслуженными отличиями, здоровье разрушалось, и даже долгожданное производство в офицерский чин (в 1836 году) не избавляло от становившейся все более постылой обязанности «ходить в стрелковой цепи наравне с прапорщиком только что из корпуса». Хлопоты графа Воронцова о его переводе в статскую службу с тем, чтобы предоставить возможность для нормальной литературной работы, оказались безуспешными. Император, не склонный миловать своих «друзей по 14 декабря», начертал резолюцию: «…не Бестужеву с пользой заниматься словесностью; он должен служить там, где сие возможно без вреда для службы». С надеждой когда-либо увидеть родину и родных он должен был проститься; но перспектива «быть подстреленным в какой-нибудь дрянной перестрелке, в забытом углу леса», его бесила.

Марлинский знал, как надо умирать на войне, и рассказал об этом читателям в очерке «Он был убит». «Впереди всех бросился он на засаду — и назади всех остался; остался в тесном кружке храбрых, легших трупом с ним рядом. (…) И еще около нас свистали вражеские пули, еще „ура“ и гром стрельбы раздирали воздух, но уж того, кем было начато это „ура“, кто вызвал эти выстрелы, не стало. Быстрее пули умчался он, исчез кратче звука».

7 июня 1837 года в сражении при мысе Адлер он был адъютантом генерала Вольховского; его неоднократные просьбы пойти в цепь застрельщиков Вольховский отвергал, прибавляя: «У вас и без того довольно славы!» Но славу Бестужев вкусил при жизни, теперь дело шло о героической смерти.

В тот же день он добился своего.

 

А. Л. Осповат

 

 

Примечания

 

Настоящее издание включает десять прозаических сочинений Бестужева (Марлинского), завершенных и напечатанных при жизни автора (единственное исключение оговаривается ниже). Первые публикации этих произведений весьма неравноценны в текстологическом отношении, поскольку после событий 14 декабря писатель был отлучен от литературно-издательского процесса и не имел никакой возможности осуществлять свою авторскую волю на этапах редактирования и набора (держать корректуру, бороться с вмешательством сторонних лиц и т. п.). Бесправным положением едва ли не самого популярного прозаика 1830-х годов злоупотребляли сверх всякой меры: купюры в его текстах и вообще редакторская правка были вызваны не только цензурными условиями, но зачастую сугубо вкусовыми соображениями (сейчас уже необъяснимыми); пропускались — или, наоборот, самовольно вписывались — целые абзацы, фразы, обороты; неточно передавались написания собственных имен, географических названий и иноязычных выражений, не говоря о произвольных заменах в трудночитаемых местах автографа.

Первое (анонимное) собрание сочинений писателя (Русские повести и рассказы. СПб. — М., 1832–1834, ч. I–VIII) ориентировалось только на печатные источники. Принцип механического воспроизведения печатных текстов господствовал и в первом посмертном издании А. Марлинского (Полн. собр. соч., СПб., 1838–1839, ч. I–XII), что вызвало нарекания со стороны его друга и литературного единомышленника Н. А. Полевого. Рецензируя части VII–X данного издания, Полевой указал на многочисленные искажения в текстах и в заключение предложил «как-нибудь» «пособить горю»: «Приложить хоть варианты, сверивши тексты с рукописями Марлинского? <…> Теперь из могилы он уже не заступится за свои литературные права, священные не менее всяких других прав» (Сын отечества, 1839, ч. VII, отд. IV, с. 65).

Однако положение дел не менялось в течение целого века — вплоть до выхода «Избранных повестей» А. Марлинского (Л., 1937), подготовленных Г. В. Прохоровым. Этот ученый, впервые описавший рукописный фонд Бестужева и обратившийся к нему в практических целях, в некоторых случаях восстановил подлинный авторский текст, но от последовательного применения своего подхода отказался. Его опыт не был использован при подготовке «Сочинений» А. А. Бестужева (М., 1958, т. 1–2); это издание заметно расширило корпус текстов, доступных широкому читателю, но одновременно тиражировало многие смысловые искажения, допущенные в дореволюционных публикациях (см.: Генцель Я. О текстологических недостатках нового издания сочинений Бестужева (Марлинского). — Русская литература, 1961, № 1, с. 134–138). В сборнике Бестужева «Повести и рассказы» (М., 1976), подготовленном составителем настоящего издания, повести «Испытание» и «Аммалат-бек» напечатаны по тексту беловых автографов. Сокращенной версией двухтомника 1958 года является новейшее массовое издание: Бестужев (Марлинский) А. А. Сочинения. М., 1981, т. 1–2.

К сожалению, архив Бестужева сохранился далеко не в полном объеме. Поэтому источниками текста для целого ряда произведений, написанных после 1825 года, — и в частности для рассказов «Будочник-оратор», «Красное покрывало» и повести «Мореход Никитин», помещенных в настоящем издании, — остаются первые прижизненные публикации. Равным образом дело обстоит и с рассказами, увидевшими свет до 14 декабря («Ночь на корабле», «Роман в семи письмах»). Остальные произведения публикуются по тексту беловых автографов.

Во всех случаях, где это представлялось возможным, сохранены пунктуационные особенности подлинника (обилие тире и т. п.), написания, отражающие произносительную норму эпохи (волкан, сурьезно ), орфографическая вариативность (Кавказ — Каф-Кас ), а также авторские неологизмы.

В примечаниях к настоящему изданию даются преимущественно сведения текстологического характера.

 

НОЧЬ НА КОРАБЛЕ

 

Впервые: Литературные листки, 1823, № 4, с. 41–45; № 5, с. 53–57. Подпись: Александр Бестужев. После 1917 г. не переиздавалось.

Эпиграф — неточная цитата из элегии Пушкина «Погасло дневное светило…» (1820).

 

Доверь свою работу ✍️ кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой



Поиск по сайту:







©2015-2020 mykonspekts.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.